И, повернувшись к нему, улыбнулась такой кровожадной улыбкой, что в пору было бежать.

Лель был не из трусливых, но в тот самый миг его сердце готово было в пятки провалиться. Он попятился, чертыхнулся, а после осенил себя крестным знаменем. И поспешил убраться прочь, подальше от беды.

Утро выдалось морозным, студёным, как та вода, что Лель поднял ведром из колодца, едва не расплескав. А хоть и крепок был, и силён, но выбила его из колеи смерть Тимофея. И, более того, девчонка, что будто в одночасье смогла занять место старика и в доме, и в сердце Анисьи.

Время шло, и отудобила бабка, в себя пришла. Долго слёзы по мужу лила, да не отправилась следом, теперь ещё боле внимания уделяя маленькой приживалке. А той что? Начала она немного к людям привыкать, не так дичится, но и тепла душевного от неё никто пока не видывал. Бывало, выйдет к детям, сядет в кружок, да просидит так, глаза протаращит. Ни в игры не играла, ни с подружками не водилась. Молча, одна, вечно в сторонке, но при людях. Да всё на него посматривала.

А он что? Ему за сестрой следить было надобно. Да и побаивался он её, если честно, хоть и стыдно в том ему было признаться. Не хотелось ему с ней водиться. А все его лишь и расспрашивали. Говорили, первый он про Снегурушку прознал, и, должно быть, знал, кто такая и откуда взялася.

Но деревня — хоть и большая, да всё ж одно. Все друг друга знали, и вскоре привыкли они к тому, что ни бабка Анисья, ни Лель, ни слова не говорили о том, что другим казалось тайной. И отстали — а как иначе? Своих проблем хватало. А это живёт девонька на белом свете, да мамку свою радует. Чем не благодать?

И только Лель один помнил, и тот первый день, как эту ледяную девку увидел у Анисьи дома. И взгляд её после похорон Тимофея. И вот уже несколько недель ходил он сам не свой, словно места себе не находил. А этой хоть бы что — и вида не подавала, что расстроена.

Можа со священником местным переговорить? Батюшка у них был радельный, вот только… Знал Лель, чувствовал — не поможет он. Не бес же в девчонку вселился? А ежели и бес, то одной святой водой тут не отделаться.

Вот и решил Лель пока о том совсем не думать, авось само отвяжется. Да и мамка хворать начала, подстыла. С жаром вон который день лежит. За неё боязно, да и Алёнка теперь целиком на его попечении оказалась.

Да всё ж гребтело внутри него это пагубное чувство, будто упускал он что-то важное. Тревога не отпускала, да на сердце будто глыбу льда положили.

— Братец! — Алёнка подбежала к нему так быстро, что тот не сразу из мыслей своих успел вынырнуть.

Растрёпанная, без платка, в расстёгнутой шубке и вся в слезах. Вот чуяло сердце мальчика — беда не приходит одна.

— Мамка не просыпается!

Бросив вёдра и схватив сестру за руку, Лель поспешил домой. Сердце стыло в груди, хотя снаружи всё горело. Одно лишь спасало его сейчас от того, чтобы окончательно обезумить — маленькая ладошка, дрожащая в его руке как осиновый лист на ветру.

Вбежав в избу, Лель почти сразу всё понял. Олеся лежала на лавке, неестественно выгнувшись. Он боялся к ней подойти, и всё э ему пришлось.

Холодная… И губы посинели. Он зажмурился так сильно, как только мог. Сначала тятька, а теперь вот мама… Тело прошиб озноб, но нельзя… нельзя! Алёнушка смотрит, ждёт. Если ещё и он сейчас чего учудит…

— Лель, Лелюшко… — тонюсенько позвала сестрица, дёргая его за рукав. — Ну что, разбудишь её?

Мальчик взглянул в полуприкрытые глаза матери, уже незрячие, застекленевшие. Нужно было решаться…

— Нет у нас больше мамки, — тихо произнёс он. — Померла она, Алён… Пошли соседей звать!

Алёнка вскрикнула и заплакала. А он прижал её к себе так крепко, словно в тот миг прозрел: нету него больше человека роднее. Одна сестрица и осталась.

***

Вечером все разбрелись, и Лель остался один. Только он да гроб матери, в котором та лежала словно живая. Алёнку забрали к себе дальние родственники. Его тоже звали, да не по-людски это было — оставлять ту, что подарила ему жизнь, здесь одну.

Жёлтая восковая свеча горела в изголовье рядом с томиком церковной книги. В окладах икон отражался её тусклый свет, и тени плясали на стенах, и стало совсем тоскливо, хоть вой.

Он пытался заплакать, но не мог. Всё сидел здесь и смотрел, вглядывался в лицо Олеси, уснувшей вечным сном, и старался думать лишь о том, что им с тятькой сейчас хорошо вдвоём, ведь душа её не иначе как с отцом воссоединилась. И спокойно так стало на душе, что он даже задремал. А проснулся глубокой ночью от лёгкого прикосновения холодной руки…

— Мама? — в пору было закричать, но он не смог, испугавшись и обрадовавшись одновременно.

Как же он хотел видеть свою мать живой! Да вот только покойникам вставать не полагалось…

… Олеся, ласково поглаживая сына по голове, растянула потрескавшиеся бледные губы в улыбке.

— Мальчик мой, прости, что ушла…

Голос матери казался неживым, да и сама она такой не выглядела. Лель скосил взгляд: гроб был пуст, и он понятия не имел, как та смогла выбраться из него столь тихо, что не разбудила.

— Не бойся меня! Я зла не причиню… — продолжила Олеся, продолжая поглаживать его по голове и плечам.

А Лель забыл, как дышать, принимая ласку холодных рук мёртвой матери. Он взгляд боялся от неё отвести и смотрел во все глаза как на чудо и на проклятие одновременно. А вдруг морок это всё? А вдруг нечистая промышляет?..

Но тут мать, присев, заглянула ему в самую душу, и в неживых глазах её отразился огонь свечи, что так же плакала горчим воском, словно кровью истекая.

— Сестру свою береги, Алёнушку, — попросила она хрипло, да с надрывом. — Глаз с неё не спускай, да смотри, чтобы к ней не подходила!

Мать боязливо завертела головой, точно что-то слыша неведомое другим ушам.

— К кому, мам? — Лель и сам уже едва дышал, почуяв страх покойницы.

Уж если мёртвые бояться, то что делать живым?

— К ней! — воскликнла мать и резко повернулась к окну, указав на него пальцем.

… Лель вскочил, как ошпаренный, но тут же остановился, ловя воздух открытым ртом. Как рыба на льду, ей богу! Схватился за грудь, отдышался…

Мать всё так же смирнёхонько лежала в гробу, не шевелясь. Свеча плясала, догорая, в своём затихающем танце. И всё бы ничего, пора было успокоиться, отойти от ужасающего сна. Но тут он заметил за окном чей-то силуэт.

И в тот самый миг свеча окончательно погасла.

Десять лет спустя

Сани летели с горки, весело падая на бок. А парни и девушки, кубарем скатываясь в снег, смеялись что дети — ух, весело да задорно! И неважно, что потом все руки да ноги будут в синяках. Под одёжой не видать, а до лета сойдёт. Да и не сойдёт — велика ли беда? До свадьбы, говорят, всё заживёт…

— Лель! — девичий визг доносился со всех сторон, а тот и рад был стараться. Хватал перевёрнутые санки да вновь на гору забирался. Прямо как в детстве, упрямо, настырно. И девчата гурьбой за ним. Да оно и понятно! Жених-то был завидный, вот кому достанется — той повезёт! А потому и потрудиться для того стоило исправно.

Но Лель покамест не определился. Да и определяться не собирался. Хозяйство на нём было да сестрица незамужняя. Вот выдаст её замуж — тогда и о себе думать будет. Но и той не нашлось ещё достойного жениха.

Хороша выросла Алёнка, да настолько, что жанихов-то разгонять порой приходилось. Тёмный волос да карие, как камыши на пруду, глаза, нос курносый. Ой, красавица! Вот они и повадились дом осаждать, пороги оббивать. А как накладка выйдет, так и схлестнуться не на жизнь, а на смерть! Лупсачат друг друга почём зря.

Выйдет Лель, разгонит петухов этих драчливых, а если не понимают, так ещё и водой обольёт. А Алёнка что? Смотрит в окно да смеётся, не думая, что беду творит. Ей ли с её красотой о беде думать!

С тех пор как мамки не стало, всё хозяйство и вовсе легло на плечи Леля. Да парень он был смышлёный, помощи не просил, до всего своей головой доходил, и был на хорошем счету у всей деревни, уважали его с ранних лет. А потому каждая тёщица зятьком его хотела своим видеть. А он и обидеть не хотел, да всё отшучивался — не созрел, мол, ещё орёл до орляток.