Но Алёнка быстро замотала головой, сразу отметая все его предположения.

— Нет-нет-нет! Страшно мне, Лель! Места себе не нахожу… Да всё в голову лезет, что ты перед уходом своим сказал…

— А что я сказал? — нахмурился Лель, силясь вспомнить. Но в голове точно туман белый расходился, убивай — не скажет, что было, до того, как к Снегурушке он пришёл…

— Али не помнишь? — Алёнка зыркнула на него выразительно, словно укоряла в чём. А он продолжал стоять истуканом да глаза таращить. — Про Клима всё что-то бормотал. И я уж, грешным делом, подумала, не ты ли его… ну это… Снегурушку приревновал…

— Чего?!

Лель аж на ноги вскочил, не веря ушам своим.

— Ты что же, в убийцы меня записала, сестрица родная?! Ну спасибо! Дык, можа, по-твоему, и других я тоже убил?!

Кулаки сжимались и разжимались, а лицо исказила злая гримаса.

— Нет, Лелюшко, прости, прости меня, дуру! — Алёнка на шею ему бросилась, обнимая. — Никогда так не думала, братец! Да просто испужалась! Не за них — за тебя! А ну как люди прознают, да самосуд учинят…

— Вот верно, что дура! — покачал головой Лель, вновь одевая тулуп свой и шапку на голову примащивая. — Родного брата в таком обвинить!

— Куда ты?! — казалось, что вот-вот рухнет сестра к его ногам, и так видно еле держалась, но обида на её слова сейчас была сильнее, чем жалость.

— Пойду, взгляну на покойника… Можа что разузнаю…

— Не ходи! — взмолилась Алёнка, и правда ведь в ноги повалилась. — Не оставляй меня здесь одну!

— Я скоро, — пообещал он, однако сухо, без прежней ласки в голосе. — Запри за мной дверь и больше никому не открывай! Поняла?! И сама носа не показывай!

— Не ходи!..

Но он и слушать не стал. Дверь закрыл, да отправился к дому, где Клим жил. Вот глупая девка! Надо ведь такое про него наговорить! Как будто не знала его, да в первый раз видела…

От наслаждения, что он получил в объятиях Снегурушки, не осталось и следа. Лишь голодная тоска глодала сердце, да предчувствие новой беды. Откель оно взялось, Лель и сам не знал, но ноги сделались ватными, а в голове что-то вертелось да крутилось, отрывки, слова, одним словом, обрывки памяти, цельную картину которых он даже приблизительно восстановить не мог. Странное что-то творилось с его головой. То ли усталость сказывалась, то ли бесконечные нервы. Знал Лель одно лишь точно — в деревне орудовал Зверь, и одной жертвой ему уже было не обойтись.

В доме Клима полно было народу несмотря на поздний час. Бабы охали, друзья в сторонке мялись. Стянув шапку с головы, вошёл он в низкую дверь, поклонившись и с порога учуял запах покойника. Вроде вот недавно, говорят нашли, а мертвяком воняло — хоть прочь беги. Но, конечно, Лель сдержался. Подошёл к наспех сколоченному гробу да на друга взглянул. Да страх его прошиб, как ножом в сердце впился.

Как и говорила Алёнка, лежал тот с открытыми глазами, да смотрел перед собой так, словно чёрта самого увидел. Не сейчас — перед смертью, ибо пусты они были в этот миг, да остекленелы. Но ужас, навеки запечатлевшийся в них, пробирал до костей. И хотел бы Лель отвернуться, но заглянув в эти мёртвые, с нечеловеческой силой притягивающие к себе глаза, он уже не мог. Его словно затягивало в омут этой пустоты, отбирая его собственную жизнь так, что горло перекрывало. И даже безобразная рана на груди, да белые рёбра, торчащие из-под окровавленного савана, не были так убийственно впечатляющи, как то, что творилось сейчас по ту сторону глаз покойника.

В ушах зазвенело. Лелю почудилось, что он сейчас упадёт, да стыдно было так, что пришлось удержаться. Но телом он управлять не мог. Замер, хотя вокруг все ходили, плакали да причитали. Лишь он застыл, чувствуя, как замедляет ход сердце, немеют мышцы. И даже робкие отголоски того, что он мог ещё хоть рукой пошевелить, исчезли совсем.

«Помогите!» — попытался он произнести хотя бы одними губами, да не смог.

Гроб, стоявший перед ним, вдруг закачался, зашевелился. Покойник медленно, с хрустом ломая своё закоченевшее тело, сел в нём, а после столь же медленно повернул к Лелю голову. Кровь отлила от рук и ног, но Лель ничего не мог сейчас предпринять. А другие ослепли что ли?! Неужто не видят, что покойник-то — не чистый?!

И вдруг Клим улыбнулся. Нехорошей такой улыбкой, злой. Синие губы пошли трещинами, а в ранах тех показалась запекшаяся кровь. Наклонился он медленно к Лелю и, заглянув прямо в лицо, усмехнулся. А парню самому-то хоть уже в пору в гроб было ложиться.

Но Клим его не тронул. Молча протянул руку, показывая ему, что в ней зажато, потряс перед лицом, словно наслаждаясь его замешательством. А после, как ни в чём небывало, улёгся обратно. И, как и полагается покойнику, смирнёхонько замер. А Леля, наоборот, попустило.

В пору было бежать без оглядки, но смутная догадка коснулась его чела. Лель, оглядевшись и поняв, что на него никто не смотрит, осторожно просунул руку под саван, высвобождая окоченевшую ладонь Клима. Она оказалась зажатой — да так, что и ему было не под силу разжать.

Но того, как оказалось, и не требовалось. Из-под пальцев покойника, выбиваясь с двух сторон, виднелась белая прядь волос. И он даже знал, кому она принадлежала, и спутать ни с кем не мог.

Снегурушка… Сердце сжалось в болезненном спазме.

Он вышел прочь, даже не оглянувшись на Клима.

Как до дома бежал, Лель не помнил. Всё ему чудились, виделись отовсюду мертвяки ходящие, да смеющиеся так, что кровь в жилах стыла. Но хуже того, что в каждом из них он видел её — его Снегурушку, закоченевшую, мёртвую, с вырванным из белой изуродованной груди сердцем.

Страх подступал к горлу удушающей петлёй. И вроде знал он, что мертвяки обычно спокойно в земле сырой лежат, а по земле привычки ходить не имеют, но насмотрелся сегодня такого, что впору было в монахи податься. Да грехи свои отмаливать, коих, наверное, накопилось за его жизнь немерено. Иначе чем можно было объяснить снедавшее его безумие?

Но вот она дверь родная, заветная, а за неё сестрица заплаканная. Да пугать её не хотел, но и с собой совладать не мог. Страшно ему было как никогда в жизни до этого. А потому навалился он на запоры дверные, да все запер до упора. А после и стол к двери пододвинул. Опосля бросился к иконкам святым, да лампадку зажёг. Да молиться начал так, как никогда в жизни не молился, ибо не верил. А теперь поверил, потому кроме как на Бога, надеяться было не на кого.

Алёнка ожидаемо не спала, даже постель её не была разобрана. Она смотрела на Леля сейчас как не на брата, а словно чёрта лысого увидела. Напужал он её всё-таки, ой напужал!

Подождав, пока он успокоится да в себя немного придёт да с колен встанет, подсела она к нему поближе. Да руками себя обняв, тихо спросила:

— Что с тобой, Лелюшко? Был ты у Клима?

Тот кивнул, тяжко тряхнув головой.

— И… как?.. — не унималась любопытная.

Вспоминать не хотелось, не только рассказывать. А посему он молчал, уткнувшись взглядом в пустоту, что простиралась сейчас вглубь него самого.

— Приходил кто? — спросил Лель, сам не зная зачем. Или знал, да сам себе в том не хотел признаваться.

Голос, дрогнув, выдал его. Ноги дрожали от усталости, руки не слушались.

— Поспать тебе надо, — нахмурилась сестрица. — Отдохнуть. Бог сними, со всеми, Лелюшко. Ложись, братец. Утро вечера мудренее.

Ну точно, как мамка сейчас сказала. И сразу на душе так потеплело, да полегчало. Обнял он сестрицу, в волосы её носом уткнулся. Пахло от неё по-домашнему, по-простому да другого сейчас и не требовалось.

— Лягу, — легко согласился он. — Только ты дверь никому не открывай, кто бы не явился.

— Да кому в такую пору понадобиться? — удивилась Алёнка. — Скоро уж подниматься, петухи запоют. А мы ещё не ложились…

Спорить не хотелось. Лель, не раздеваясь, рухнул прямо в одежде на свою кровать, но уснул не сразу. Слышал сквозь дремоту, как сестрица возилась, готовясь ко сну, дров в печку подкинула. А после легла и вскоре засопела — намаялась за день девонька.