Снегурушка разделась, повесив свою шубку в угол, оказавшись под ней в одной ночной рубахе. Сняла валенки с босых ног. И как ни в чём небывало взглянула на Леля, что, хоть и злился на девку непутёвую, да не мог не пожирать глазами её красоту, тело стройное, грудь упругую, проступавшие под тонкой тканью сорочки, да манившие так, что на пот прошибло.

— Говори! — грозно произнесла Снегурушка и словно ненароком по ключицам провела, плеч коснувшись, а после груди.

А Лель дар речи потерял от переполнявшего его желания. Вот вроде недавно видел её с другим, да убить обещался. А сейчас, обо всём забыв, готов был простить всё, лишь бы она прикоснуться к себе позволила.

— Язык проглотил? — поторопила она, выгнув тонкую бровь дугой. — Время позднее, да и честь знать пора…

Сглотнув слюну, Лель выразительно взглянул на Анисью, что так и лежала на печке, отвернувшись, будто не видела и не слышала ничего.

— А может… — начал он было, но Снегурушка грубо прервала его, закинув ногу на ногу.

И таких белых да стройных ног Лель не видел никогда в жизни. А та, будто специально дразня, принялась поигрывать босой ступнёй, не меняясь во взгляде.

— Не слышит она, — пояснила девушка, не сводя с парня взгляда. — И не видит. Старая стала, считанные деньки остались… говори, что хотел. Да разойдёмся…

А он не помнил, что хотел, ибо затмила его разум Снегурушка своей красотой, телом своим манящим. Так и продолжал стоять истуканом, пока она сама не поднялась, да, затушив свечу, подошла так близко, что сердце остановилось в груди.

В комнате сделалось темно, да ненадолго. Глаза привыкали, выхватывая из тьмы белое, словно подсвеченное какой-то ледяной аурой, тело желанной. Руки её ледяные легли ему на плечи, а глаза вонзились взглядом в самую душу, и даже темнота тому не была помехой.

— Говори… — прошептали мягкие губы, но сказать ему не дали, потянувшись к нему, воссоединившись.

Лель не сопротивлялся, умом понимая, что не дело творит, но душой и телом растворяясь в той, что желал всем своим естеством. И таких сладких губ девичьих он отродясь не пробовал…

— Снегурушка! — прошептал он, заплетаясь пальцами в её светлых волосах, а она, подставляя ему всю себя, не оставляла даже шанса сбежать.

Да и зачем бежать? Когда переполняет от счастья и скорой близости исполнения самого сокровенного желания. Ведь он мечтал об этом всеми ночами напролёт, да и днями, бывало, тоже. А тут она сама в руки ему далась, не желая отступать и жаждая продолжения. Как тут отказаться?

Снегурушка была холодна, и Леля сотрясала дрожь, но, отнюдь, не от холода. Когда она взяла его сильную руку, да положила на свою грудь, заставляя сжать её, парень застонал. А после она и вовсе стащила с себя рубаху, оставшись в чём мать родила, да отступила на шаг, давая ему себя разглядеть. И такого совершенного тела Лель мог поклясться чем угодно, он не видел никогда в жизни!

Теперь он сделал шаг ей на встречу, схватившись за мякоть чуть ниже спины, да сжал со всей силы, сжигаемый страстью. Снегурушка отозвалась стоном, да притянула его ещё ближе, словно приглашая закончить начатое и одновременно дразня. Как же он хотел обладать ей в этот момент, как желал!

Миг, и они оказались на постели девицы, и её ноги сами раздвинулись, предоставив его вниманию все её сокровенные девичьи прелести. И, лишившись последнего разума и зарычав, он бросился к ней, на ходу проникая в её лоно, да так страстно, что сам чёрт бы его сейчас не остановил, если бы захотел!

Их соитие, переполненное страстью, длилось недолго. Она закричала, отдаваясь безумству чувств, и он вторил ей следом. Обессиленные и абсолютно счастливые, они замолчали, тяжело дыша, и какое-то время просто лежали в постели, касаясь друг друга, но не разговаривая.

Осознание того, что Лель натворил, пришло чуть позже. И стыдно было перед старой Анисьей, что могла запросто всё это слышать несмотря на заверения своей дочери. И перед Снегурушкой, что посмел взять её вот так, без свадьбы да святого благословения. Даже если она сама была не против…

Но то, что он получил, было гораздо сильнее его. Нет, он ни капли не сожалел о содеянном. Напротив, был не прочь повторить, да только уже в более приличествующем для того месте. А ещё от души отлегло — девкой она была до него, а, значит, и с Климом у них ничего не было… Или ошибся?

— Снегурушка… — его голос сделался хриплым, сухим, да и пить хотелось как при горячке.

Та же, отпылав страстью, вновь сделалась холодной, точно лёд, да с этим можно было жить. А вот с тем, что перед этим она ложе разделила с другим.

И тут ревность вновь обуяла его, возвращая в прежнее состояние. Подскочил он к той, что минуту назад готов был в богини возвести, а сейчас грубо схватил за плечи и зашептал, едва с собой совладая:

— Что у тебя с Климом?! Отвечай!

Но та лишь натянуто улыбнулась, да произнесла тихо, ласково:

— Ничего. С чего это ты взял, Лелюшко?

— А с того! — закричал тот, уже не в силах сдержаться. — Видел я вас сегодня! В это самое окошко и видел!

Она обняла его порывисто, да в глаза голубые взглянула.

— И ничего-то ты не видел, милый. Показалось тебе, соколу моему ясному… Померещилось…

И почудилось Лелю, что стоит он на полянке весенней, да Снегурушку свою за руки держит. И так хорошо ему сталось, и понял он, что так было всегда…

На лицо налезла глупая улыбка, но Снегурушка, спешно оттолкнув его, приказала:

— А теперь уходи! Уходи, Лель! Что люди скажут? А сестра твоя?!

Он не хотел уходить, но и не повиноваться не мог. Схватил сюртук, да нацепил шапку, и вышел в ночь, переполненный самым настоящим счастьем.

А Снегурушка, обхватив себя руками, провела ими по мокрому, тающему телу, мучительно застонав. Любовь к Лелю делала её слабой, заставляя сердце плавиться, и если она сейчас не подкрепится, то…

Взгляд метнулся к тихо дремавшей на печи Анисье, а губы тронула едва заметная, но расчётливая улыбка.

— Прости, мама, — прошептала она вслух. — Настал и твой черёд…

— Где ты был?!

Алёнка едва ли не с кулаками на него набросилась, да только замерла посреди горницы, растрёпанная, с раскрасневшимися щеками. Глаза горят как драгоценности, да только блеск тот злым казался да гневливым.

Лель не знал, что отвечать. Врать сестре он не хотел, но и правду сказать тоже не мог. И было открыл рот, чтобы придумать что-нибудь, да сестрица его опередила:

— Клима убили!

И зарыдала так горько, как будто мать во второй раз хоронила.

— Как убили?! — опешил Лель. — Кто?!

— Откель мне знать-то?! — навзрыд прокричала Алёнка. — Сердце вырвали, да и делов! Нет, Лелюшко! Уезжать нам отсюда надо! Погибнем мы тут, а я молодая, жить хочу! И тебя терять не намерена!

Лель, приходя в себя, прошёл в горницу, ничего не понимая и в бессилии опустив руки.

— Дык убил же он уже Сеньку?! Разве нет?! Почто ещё Клима-то…

Он не спрашивал, просто на эмоциях размышлял вслух, но сестрица всё на свой счёт принимала.

— Мамка его прибежала, говорит, нету, пропал… Парней созвала, они — в лес. А мы пока по избам ходили, спрашивали, можа кто его видел… Да тут парни вернулись вскоре, и его притащили, оледеневшего, с грудью распоротой, а там…

И заревела пуще прежнего.

— И ты видела, значит? — Лель подошёл к сестре, обняв её за плечи. А она вцепилась в его ладони, и прижалась так крепко, как только в детстве могла, лихорадя от страха.

— Видела, братец, видела! — запричитала она, и вытаращила на него глаза, красные от слёз. — Бледный, холодный, а в груди дыра! А глаза открыты, да мутные такие, что жуть! Бабы сказали, первый покойник — горе, второй — беда. Значит, и третьему быть! А коль глядит он так глазами своими слепыми, незрячими — значит, смотрит, кого бы с собой прихватить!

Лель погладил сестру по голове, успокаивая, как раньше всегда делал.

— Бабы много чего болтают, всего не переслушаешь, — мягко произнёс он, силясь улыбнуться. — А можа совпало так, а? Авось обойдётся…