— Не надо, мама…

Анисья резко развернулась, узрев прямо за собой ледяную девочку. Она, босиком, раздевшись почти до гола, оставив из всей одежды на себе лишь мокрую простынь, медленно вышла на улицу и пошла прямиком по снегу.

Старики оба уставились на неё — зрелище было и жутким, и нездоровым, но Снегурушку это не волновало. Вода, что продолжала стекать с неё, застывала на крепком морозе, образую ледяные наросты, но та их попросту не замечала. Всё её лицо и тело уже было покрыто тонкой сеткой инея, однако Снегурушка даже не морщилась и сейчас особенно напоминала Тимофею мертвячку или нечисть.

— Я знаю лекарство, мама… — произнесла она, проходя мимо вконец растерявшейся Анисьи. — Ты же хочешь, чтобы я жила?

— Хочу, хочу! — та закивала седой головой. — Пошли домой, дочка! Тебе полежать надо бы…

Но та, одарив её холодным взглядом, направилась к Тимофею. Тот, не зная, как реагировать, остался стоять на месте, с ужасом и отвращением разглядывая ледяную «дочь».

— Да кто ты такая? — одними губами спросил старик, когда девочка подошла особенно близко.

Та не ответила, улыбнувшись.

А потом резко вонзила руку в его грудь, пробив и знатный, хоть и старенький, тулуп, и грудную клетку Тимофея. Тот только крякнуть успел, вытаращив на неё глаза, задыхаясь в предсмертной агонии.

— Я и сама не знаю… папа, — прошептала она в ответ, и с силой выдернула руку обратно, вытащив из дряхлой груди старика его ещё бьющееся, горячее сердце…

Анисья ахнула, упав прямо на снег, почти одновременно с телом своего мужа, не в силах понять происходящее. Силы оставили её, а в глазах всё поплыло.

— Тима, да как же та?! — воскликнула она, на четвереньках пытаясь добраться до тела старика, ещё не остывшего.

Снегурушка же, не обращая на неё внимания, несколько минут с интересом рассматривала остывающее сердце в её ладони. А после, облизав губы, вонзила в него свои зубы и жадностью принялась поедать с аппетитом хищницы.

Когда она закончила, то повернулась к старой Анисье, и та узрела её истинное лицо: монстр в теле маленькой ледяной девочки, с окровавленным ртом и простыней, с пальцев которой в снег также стекала кровь её мужа.

Анисья прижалась к мертвецу, чьи глаза, всё ещё открытые, смотрели в бездонное звёздное небо. Старушка боязливо пыталась закрыться от Снегурушки. Она тихонечко выла, поскуливая, и до конца не веря в происходящее.

Однако девочка, приобретя тот же вид, что и в их первую встречу, медленно опустилась перед ней на колени, встав ими прямо на окровавленный снег. И заглянула своими огромными голубыми глазами прямо в душу Анисьи.

— Нам пора, мама. Видишь, я выздоровела. Ты ведь этого хотела, правда?

Анисья мелко затрясла головой, соглашаясь.

— Идём, — Снегурушка поднялась и сразу же направилась к дому. — Папа умер. Пора готовиться к похоронам…

Колокол звонил тоскливо, одиноко, бередя и без того воспалённую душу. Церковь ломилась от народа. Все знали дядьку Тимофея, все уважали. И все пришли проститься, помянуть добрым словом.

Хороший он был человек, не гордый. Кому подсобить — всегда был рад, никогда не отказывал. Сирых защищал, убогих не обижал. Жаль старика, да видать время его пришло…

Тот лежал в гробу, весь укрытый саваном, точно живой, только бледный. Говорили, жена во дворе его нашла, а что с ним сталось — неведомо. Должно быть, сердце не выдержало. Анисья сама его и обмыла, сама и собрала. Лишь в гроб помогли мужики соседские уложить да до церкви на санях довезли.

Сама старушка держалась в церкви отрешённо, и в сторону гроба даже не смотрела. Глаза выплаканные, сухие, да воспалённые, смотрели куда-то вглубь себя. Не слушала они ни заупокойную литургию, ни людей, что подходили к ней, дабы выразить своё сочувствие. Присев на лавку, привалившись головой к деревянному кресту, в своих чёрных траурных одеяниях, оттенявших болезненную бледность лица, Анисья сама мало чем отличалась от покойницы. И только присутствие небольшой девочки, что всё время держала её за руку, ещё, казалось, поддерживало какие-то крохи в её угасающей вслед за мужем жизни.

Люди шептались, поглядывая на неё. Расспросы Анисьи ни к чему не привели, та будто онемела, потеряв мужа, и сейчас ей явно было не до того. Девочка же, как и старая бабка, укутанная во всё чёрное, была нелюдима и на вопросы старалась не отвечать. Оживилась лишь немного, когда в церковь, отряхая налипший снег с валенок, вошла Олеся с детьми.

Перекрестившись и подойдя к покойнику, она разрыдалась. Сама недавно мужа потеряла, а потому воспринимала чужую боль как свою собственную. Отдав дань уважения Тимофею, она, держа Алёнку за руку, отправилась к Анисье. Добрая женщина опустилась перед той на корточки, желая успокоить отстранённую старушку. И Снегурушке невольно пришлось подвинуться.

— Что с ним случилось? — обратился к девочке Лель, глядя будто бы свысока, а на самом деле пытаясь скрыть выступившие на глазах слёзы.

Та пожала плечами. Но взгляд не отвела. Да и с чего бы? Мальчик чувствовал, что в смерти Тимофея не всё чисто, да только как в том можно обвинять маленькую девочку, которая немногим была старше его сестрицы. И всё же он ждал ответа.

— Не ладили они в последнее время, — наконец, отозвалась Снегурушка.

И в глаза заглянула. А они у неё были такие огромные и чистые, что верить хотелось. Вот прямо и сразу. И Лель, чувствуя, как накатывает на него к ней симпатия, зажмурил свои. Ему аж дурно сделалось и захотелось освежиться, а потому он бросился на улицу.

***

Похороны проходили в хмуром молчании мужиков, да плаче женщин. А мороз был на улице такой, что можно было околеть самому. Многие не выдержали, разбредясь по домам и грозя вернуться на поминки. И всего-то у сырой могилы осталось человек десять. Однако и Лель, и Снегурушка оба были здесь. И если мальчик мёрз, переминаясь с ноги на ногу, чтобы отдать дань вежливости старику, то присутствие здесь этой странной девчонки совершенно не было ему понятно.

Он старался не смотреть на неё, но взгляд, будто завороженный, то и дело тянулся к ней. Казалось, мороз был Снегурушке нипочём. Она даже рукавиц не надела, и не дрожала, как прочие. Лишь стояла и равнодушно смотрела на то, как священник завершал ритуал. Люди, проходя вокруг гроба, прощались с покойником, целуя его в лоб. И в последний раз попросив у него за всё прощения, даровали своё. И вот крышка гроба была забита гвоздями.

А после мужики, взявшись за холсты, опустили его в свежую могилу, и как только каждый бросил на него ком промёрзшей земли, копальщики закопали его, установив сверху самодельный деревянный крест.

И после все те, кто остался, дружно отправились на поминальную трапезу.

Лель шёл среди прочих, продолжая наблюдать за Снегурушкой и всё более убеждаясь, что с ней явно что-то не так. Вот только понять он не мог, что именно. Но сердце чуяло беду. Нет, не последняя это смерть. Будут ещё. Отчего-то он отчётливо понял это.

В тесной избе бабки Анисьи уже были накрыты скромные столы, и молодые женщины суетились, чтобы поскорее накормить каждого, кто пришёл помянуть новопреставленного Тимофея. Лелю же кусок в горло не лез, он понятия не имел, как все эти люди могут хоть что-то есть, когда вот только что один из них был предан земле, похоронен.

Решив подождать мать и сестру снаружи, да и чтобы не мешаться под ногами и в без того тесном пространстве, мальчик выскользнул из дому. И вскоре опять-таки увидел её, словно она преследовала его. Да, Снегурушка жила здесь, и всё же отчего-то за поминальный стол тоже не пошла. Она стояла позади дома, во дворе, и смотрела себе под ноги, не шевелясь.

И тогда дёрнул чёрт Леля подойти ближе.

— Чего в дом не идёшь? — как можно более небрежно спросил он. — Али духа покойника боишься?

Девочка не отреагировала, продолжив своё странное занятие. Однако ответила ему.

— Я не голодна. Даже больше — я очень даже сыта.