А к нему сон всё не шёл, хоть и устал он смертельно. Всё чудился-мерещился то шорох в углу, то тень за окном, как будто кто-то стоял там. Открывал глаза — никого. Закрывал, всё возвращалось. А под самое утро грохот по крыше раздался, будто кто ходил по ней. И скрежет такой, что когтями везли. И подумал он в тот миг — «Зверь за мной пришёл, вот и настал мой черёд». И в чёрную яму будто провалился.

***

А проснулся Лель ближе к обеду, когда честному человеку стыдно было ноги в постели тянуть. Скотина не кормлена, вода не принесёна, а он лежит себе-посапывает, бока отлёживает.

Дверь распахнулась и в горницу вместе с порывом морозного воздуха вошла Алёнка. Голова её была шалью пуховой обвязана, щёки раскраснелись, а прядки тёмных волос, выбившиеся из-под платка, завивались причудливыми пружинками. Два ведра с холодной колодезной водой звякнули об пол, немного расплескавших.

— Фух! — устало отёрла она лоб старенькой рукавицей, что снять не успела. — Ну и морозно сегодня! Как сам Карачун пожаловал!

Глядя на сестру, которой тяжёлые вёдра пришлось ворочать, сделалось ему стыдно.

— Алёнка! — воскликнул он, продирая сонные глаза. — Дык что же ты сама-то…

А та, хитро улыбнувшись, вдруг весело захихикала.

— Да мне парни помогли до избы их дотащить. А в избу я их сама не пустила. Сказала, не здоровится тебе. Нечего им тут делать!

— Какие ещё парни? — нахмурился Лель. Сам вчера с девицей забавлялся, но как подумал, что и на его сестрицу кто-то так же позариться может — бешенство взыграло. Пока не обвенчается — никому лапать её не позволит, любому башку открутит, а вместо неё кочан капустный наденет.

— Семён да Захар. Да ты не боись, я себе цену знаю. И в глаз дать могу, как ты учил! И в нос тоже…

Лель улыбнулся. События вчерашней ночи казались сейчас страшным сном, не более. Казалось, что происходило это когда-то давно, может быть, в другой жизни или даже во сне. А сейчас на небе светило яркое солнце, и об ужасах ночи вспоминать не хотелось. Да не так просто было их забыть.

Встав и разгладив помятую одежду, Лель умылся вежей водой и потянулся к своему сюртуку.

— Куда это ты опять? — улыбка сразу же сползла с лица его сестрицы.

— Да сходить кой куда надо, — уклончиво ответил он. — Спросить кой чего…

Алёнка, не в силах запретить ему это, прильнула спиной к дверному косяку.

— К ней, значит, пойдёшь?..

Вот откуда эти женщины знали всё наверняка, что знать им вовсе не полагалось?

— К ней, — не стал он отпираться. — К Снегурушке.

— Значит, решился… — с горечью в голосе произнесла сестрица.

А он не ответил. Перед глазами всё так же стояла вчерашняя сцена: рука мёртвого Клима перед глазами, с зажатой в ней светлой прядью волос.

В избе было холодно, как на улице. Разве что студёный ветер, разыгравшийся накануне, не пробирал до костей. Но на холод ей было всё равно. Теперь, когда Анисья была мертва, печку можно было и вовсе не топить. Зачем? Мёртвая плоть не требовала ни тепла, ни пищи. Лишь любви просила затаившаяся где-то внутри живая душа.

Она и сама не понимала, о ком сейчас думала — о ней, женщине, что всю недолгую жизнь Снегурушки, считала её своей дочерью. Или о себе, пришедшем в этот дом однажды, монстре, так и не вспомнившем ни о том, кто она, ни как здесь оказалась.

Небольшой гроб стоял посреди горницы, и в нём, обретя долгожданный покой, лежала Анисья. Белая, высохшая ещё при жизни, она унесла с собой все её тайны, и скоро похоронит их в сырой всепрощающей земле. Снегурушка омыла её, одев в чистую рубаху, собственноручно уложила в гроб, запасённый заранее и спрятанный до нужного времени на чердаке. Зажгла свечу у иконы и села рядом, не зная, что нужно делать дальше.

Когда дверь распахнулась, и на пороге показался Лель, девушка не удивилась. Она даже в лице не поменялась, лишь взглянула на него пустыми глазами, ожидая, что он на этот раз скажет. Парень же, вбежав в горницу, обомлел с порога, шапку стянул да трижды перекрестился, словно испужавшись. А после уже взглянул на Снегурушку так, словно спросить о чём-то хотел, да не посмел.

Так они молчали оба, какое-то время глядя только на покойницу, что была словно кукла восковая — спокойная да тихая. А после Лель всё же спросил.

— Что случилось с мамкой твоей, Снегурушка?

Та поджала бледные губы, но всё же ответила:

— Я не знаю. Давеча, как ты ушёл, и я спать улеглась. А поутру не смогла её добудиться. Полезла на печь, а она уж всё… Сижу вот, не знаю, что дальше мне делать.

И так она была спокойна, как будто не мать хоронить собиралась. Удивился Лель, да вспомнил, что не было в Снегурушке никогда того душевного тепла, той сердечной искры. Холодная, как глыба ледяная. Однако и вчерашнюю он её помнил, когда постель с ней делил…

Яркие воспоминания всколыхнули в нём страсть, которой не место было у гроба покойницы. Закрыл он глаза, чтобы унять свои собственные чувства да Снегурушка взяла его за руку, прижалась так порывисто, что в пору было опять в постель ложиться да ублажать желанную свою.

— Снегурушка, обожди, — прошептал он, пытаясь совладать с собой.

Но та, будто не слыша, продолжала искать его губы своими, а глаза так и тянулись взглядом к его глазам, и Лель будто утопал в этих светлых безднах кристального льда.

Миг — и сознание его поплыло, поддаваясь греховной страсти, которую вызывала в нём Снегурушка. Их поцелуи давно перешли грань невинных, и он сам не помнил, как приподнял её да опрокинул на кровать, задрав платье. А дальше…

Безумие словно стало его частью. Он и забыл, зачем пришёл и где находится. Желанная — вот всё, что он желал видеть сейчас перед собой, подминая под себя загребущими руками да не жалея уже ни о чём… В какой-то момент их страсть перешла все границы. Но что-то загремело и с грохотом свалилось. Лель вскочил, оставляя Снегурушку, словно водой его окатили — и узрел, что гроб с Анисьей лежит на полу перевёрнутый, похоронив под собой старушку.

Тут и отрезвление вернулось. А вместе с ним стыд. О чём они только думали, учудив в доме покойницы настоящее бесовское прелюбодеяние? Лель сам себя не узнавал, поддаваясь чарам Снегурушки. И пора бы с этим уже было что-то поделать…

Бросился он к перевёрнутому гробу, вернул его на лавку, на которой тот стоял. А теперь предстояло самое сложное — Анисью положить на место. Покойников он с роду не боялся, но после недавнего опасаться стал. А ну чего опять примерещится?! Однако мёртвая старушка одна здесь оставалась спокойной. Она была лёгкой, словно пушинка, высохшей и сморщенной, а потому Лель поднял её без труда и поспешил уложить в гроб. В нос вдарил запах старческого тела и разложения. Его замутило, но не бросать же дело на половине пути? Кое как устроив Анисью, подложив под голову подушку, на которой покоилась её голова, он протянул руку за слетевшим саваном. Тот был жёлтым от времени — должно быть, Анисья давно его берегла на смерть, и вот настал и его черёд.

Покрывая тело покойницы дрожащими руками, робко да неумело, Лель вдруг узрел что-то, что привлекло его внимание, моментально пробудив в голове подозрения. Край рубахи старухи отъехал в сторону, открывая часть её морщинистой груди, и…

Мурашки побежали по телу Леля! Он знал, что Снегурушка следит сейчас за каждым его движением, а потому старался не показать ей, что чем-то взволнован. Осторожно пальцами он отогнул ворот, чтобы убедиться в своей догадке. Грудная клетка Анисьи была безобразно вспорота и, должно быть, у неё, как и у остальных, не доставало в ней сердца…

Лель медленно поднял глаза на Снегурушку, потрясённый увиденным. Он понял всё в тот самый миг. А вернее вспомнил — и то, что забыл, видать, под действием её колдовства, и прядь волос в мёртвой руке Клима, и свои подозрения и предостережения Алёнки.

— Ты! — воскликнул он, указав на неё ещё более задрожавшей дланью. — Это ты их всех убила!

Лель и сам не узнал свой голос, словно он принадлежал не ему. Будто всё происходило во сне и к реальности не имело никакого отношения. Только вот Снегурушка, вскочив вдруг, набросилась на него, вцепившись в горло, а другой рукой уже потянулась к груди Леля, в которой билось горячее, неистовое, любящее её сердце…