— Ты совсем не помнишь меня… мама?

Анисья, потеряв дар речи, опустилась на ближайшею лавку, глаз не отводя от девочки. А та продолжала изучать её в ответ пристальным взглядом. А после, выбравшись из-под одеял, подошла к несчастной женщине, что успела подумать, будто сошла с ума.

Девочка взяла её за руки и, сжав их крепко, заглянула будто в саму душу — глаза Анисьи, и та словно утонула в этом светлом, невинном взгляде. И…

— Вспомни, пожалуйста! — умоляющим голосом заговорила девочка. — Ты должна вспомнить…

Анисья почувствовала, что она хоть и сидела, но пол будто заходил под ней, угрожая уронить на пол. Кот закричал, завыл, но сейчас она не обратила на него никакого внимания.

— Вспомни… — вкрадчивый голос девочки пробирался всё глубже, и старуха, проваливаясь всё глубже в пучину своей памяти, неожиданно вспомнила…

Чувства захлестнули её. Она будто вернулась в тот день, когда ещё была молода, и тело её было не столь дряхлым, а ноги и руки крепки, как я у всякой работящей деревенской бабы. Анисья была на сносях, но это не мешало ей выполнять привычную работу. Кто тогда смотрел на это? Есть хотелось каждый день, а хозяйкой в доме была она. Тут и приготовь, и скотину накорми, а там уж и муж с полей ворачивался. Целый день на ногах, как ни крути. Тяжело, да только все жили так, и на ум никому не приходило жаловаться.

Однако срок подходил, и с каждым днём ей всё становилось тяжелее. Присесть на лавку уже было за счастье, а уж лечь — то целый праздник. Скорее бы разрешиться… Умирая от усталости, Анисья решила отдохнуть, и внезапно поняла, что отошли воды…

…а дальше… Дальше всё было словно во сне. Пока вернулся Тимофей, да понял в чём дело. Пока сходил за повитухой… А та, явившись слишком поздно, сказала, что всё конечно. «Мертво твоё дитяко. Бог дал — Бог взял». Прям так и сказала.

А Анисья, как пришла в себя, завыла да себя закорила. Тимофей не показывал её мёртвое тельце, обернул в рогожку, да отнёс на сельское кладбище. Не отпевают мертворождённых, да святая земля всех примет. Вот и сейчас Анисье выть захотелось так, чтобы голова лопнула. Боль, что столько лет держала в себе, вновь обрела краски, словно произошла всего день назад.

Но девочка эта, пришлая, вдруг охватила её голову ручками и произнесла:

— Не так всё было, мама. Смотри…

***

Петух орал как прокажённый, что даже в избе слышно было. Тимофей потянулся, едва не свалившись с печки. Кости ломило, хоть было жарко, да старость она такая. Никого не бережёт. Сел, размяв сутулые плечи. Да вдруг замер, узрев такую картину.

Бабка его, Анисья, сидела на своей кровати и глаз не сводила с бледной белобрысой девчонки, закутанной в простыни. Она была так бледна словно обескровленная, полупрозрачная кожа казалась неживой. Словно мертвячка из земли-матушки поднялась, да в дом их наведалась. Худая, в старых Анисьиных лаптях на босу ногу. В руке девчонка держала веретено, да так ловко с ним управлялась, будто всю жизнь только и пряла. И только эти складные движения, да огромные голубые глаза, что повернулись в его сторону, едва он заметил её, сказали старику, что девочка живая.

— А энто хто? — будто до сих пор не веря своим глазам, спросил скрипучим голосом Тимофей. — Анисья!

Старуха обратила на него внимание не сразу. А после, повернув к мужу голову, произнесла елейным, счастливым голосом:

— Тимоша, посмотри, дочка наша пришла… вернулась…

Тот даже дар речи потерял, услышав такое.

Он спустился с печи, насколько позволял ему его возраст, и заковылял к жене, опасливо поглядывая на всё это время молчавшую девочку.

— Аль разумом повредилась? — спросил он, заглянув в лицо Анисье. — Я говорю, чья это девочка, а?

Но жена, тут же изменившись в лице, отпрянула от него, и гневливо воскликнула:

— Ты что это, старый?! Родную дочь не узнаёшь?!

Тимофей замер, не зная, что ему и предпринять. Злость вперемешку с безумием адским пламенем горели во взгляде Анисьи, и спорить с глупой бабой сейчас не представлялось возможным.

Тогда он переключился на девочку.

— Откель ты взялася, а? И чья ты будешь?

Девочка молчала, поджав губы и продолжая своё занятие. Лишь глаза, голубые-голубые, как морозные омуты, смотрели на него строго и неприязненно.

— Али глуховата? — не отставал старик.

— Отстань от неё! — рыкнула на него Анисья, вскочив с края постели и распрямившись в полный рост. — Не видишь, что она это?!

— Да кто ж — она? — осерчал старик.

— Дочка наша!

— Да не было у нас отродясь никакой дочки! Тьфу ты, нечистая!

— Ах, нету?! — завелась Анисья. — Тогда ступай из избы вон! Раз нету у тебя дочери, значит, у меня нету мужа!

Тимофей аж крякнул, услышав такие слова. Пятьдесят с лишним лет прожили, и ни разу он не слышал от кроткой да послушной бабы своей таких слов. Видать, и впрямь нечистая попутала! Священника бы пригласить…

— Дык, куда ж я пойду?! — взмолился он, растерявшись.

— А мне почём знать? — властно произнесла Анисья. — Раз дочь родную не узнаёшь, так, можить, и меня скоро перестанешь…

— Да как же… — начал было Тимофей, да мазнул рукой, поняв, что бесполезен этот спор. И словно примирившись, сказал. — Я в лес пойду, за хворостом.

А сам подумал, что, можить, когда вернётся, не будет уже ничего. Ни чужой девки в доме, ни бабы его дурной… Вернее, будет, да та, с которой всю жизнь душа в душу прожил.

Анисья же сделала вид, что боле не слушает его, вернувшись обожаемым взглядом к бледной девочке. И Тимофей, так и не дождавшись от неё ни слова, вышел прочь.

Темно ещё было на улице, морозно. А в лесу так и подавно. Совы ухали, деревья скрипели, что живые, да не с душой. Но Тимофей брёл, едва переставляя ноги, утопая в сугробах, что за ночь намело, но останавливаться не хотел, раздосадованный недавней сценой.

«Кто она такая? Да откуда вязалась?» — всё крутились в голове недобрые мысли, не предвещавшие ничего хорошего. — «Совсем старой мозги запудрила, али, чаво доброго, заколдовала».

И ёжился, вспоминая недобрый взгляд Анисьи, направленный в его сторону. Словно и её подменили. Так, кряхтя да собирая хворост, блуждая по лесу да в своих недобрых мыслях, старик вдруг осознал, что заблудился. Ещё этого не хватало! В своём родном лесу, да так глупо!

И сам не понял, как это произошло. Вот вроде шёл, по кустам знакомым, да соснам вековым. И всё ж заплутал его Леший! Завёл, куда не нать!

Тимофей остановился, желая успокоиться. Закрыл глаза, да воздух из лёгких выпустил. Поднялось ввысь облачко пара, а по спине пробежал озноб. Рукавицы на руках затвердели от мороза, и пальцы под ними белеть начали. Ох, лихо одно не приходит! Да не сгинуть бы здесь, об эту пору…

Но силы иссякли, да и выдержка была на исходе. Сутра ведь не емши ушёл, дверью хлопнув, а сейчас живот сводило. Да и пить хотелось нестерпимо. Устал, но знал, что останавливаться нельзя. Тогда точно Карачун придёт, а он не тётка — не пожалеет. Но тут судьба сама решила. Споткнулся старый, зацепившись за ветку, да ухнул в сугроб, при этом больно приложившись коленями. Ох, чертовщина какая-то!

Долго ли он так просидел, не зная, ка подняться, да только смириться решил, хоть и дюже страшно было! Но тут если не стужа, так волки, всё одно помирать. Да только б в старости не так оно хотелось, чтобы люди потом чертыхались, проходя мимо этого места. А вдруг до весны не найдут то, что от него осталось? Тогда и вовсе лес гиблым нарекут…

И тут он услышал шаги. Уши его, хоть и были слабы, но сейчас слух обострился. Ужель как правда? А может мерещиться? А может сама смерть к нему подкрадывалась? Ой, жутко, страшно…

Замер Тимофей, но сам надежды не терял. Кто-то приближался, да вроде как человек, хоть и не особо большой… Да это ж Лель, соседский мальчишка!

— Эй-ей! — позвал он его ослабшим голосом. — Помоги, сынок!