Сам же Лель был светлый да голубоглазый — он в отца пошёл. А оттого матери так горько и сладко было смотреть на него, на своего умного не по годам сына, что напоминал ей каждый раз о погибшем муже.

— Иди погуляй, сынок! — внезапно предложила Олеся. — Я тут сама. Алёнка дома засиделась, а ты хоть присмотришь за ней, непутёвой!

Говорила она это шутливо, да вздорная девчонка всё равно обижалась.

— Не смотреть, не смотреть! Гулять со мной! — топала она ножками в крохотных валенках, чем вызвала смех и матери, и брата. И хоть устал тот, да сам понимал, что зимние забавы не вечны. Надо и на горку сходить, а то с тех самых пор, как он в доме Тимофея да Анисьи побывал, не было ему на душе покоя. Да приятелей своих повидать надобно было, пока светло. Да и Алёнку выгулять лишний раз было не грех.

— Идём! — позвал он. — Одевайся давай.

Та с визгом бросилась к своей шубке, неумело её натягивая, да завязывая старый материн пуховый платок вокруг головы и шеи.

***

Весело ребятне было на горке! С визгом летели они кто на санях, а кто на железках, да всё было одно. Радость, веселье, смех и даже слёзы — куда ж без этого? Лель, раскрасневшись ещё пуще и даже вспотев от бесконечного движения, в сотый раз поднимался на крутой склон, чтобы, крепко прижав к себе сестру, лететь с ней на широких санях и визжать от радости и страха. В такие минуты он забывал, что является теперь главой семьи, и был просто мальчишкой, озорником да проказником. Хлопнувшись в сугроб, они тут же поднимались, освобождая дорогу другим.

Одежда давно отяжелела от налипшего снега, руки замёрзли, но им было не до того. Весёлая кутерьма увлекала и избавляла от совсем недетских забот, что кружили в голове звенящим роем.

И вот опять, горка, подъём, полёт, и…

Бух! Лель упал на бок, пытаясь как можно меньше травмировать сестру, но та за весельем не сразу поняла, что слетели они немного в сторону. Алёнка, легко поднявшись, отскочила, а Лель едва не уткнулся носом в чьи-то валенки, удивившись: отродясь он таких в их селе не видел. Белые, да разукрашенные чудными узорами, словно сама королева стояла перед ним, а не…

Он поднял голову, всматриваясь в лицо той, что даже не попыталась как-то помочь ему подняться. С гордым, даже каким-то отстранённым видом взирала на него сверху вниз, словно изучая его.

— А меня прокатишь на своих санях?

Снегурушка…

Лель тут же вскочил на ноги, не желая лежать вот так перед ней ничком. А их уже обступали деревенские дети, кто с любопытством, кто с насмешкой поглядывая на только что пришедшую нездешнюю девчонку.

— А ты кто такая? — спросил её кто-то из ребятни.

Но та не снизошла до ответа. Лель только сейчас разглядел её нарядны одеяния, голубую шубку, отделанную мехом, новенькую, без заплат — такие здесь никому и не снились даже. Откуда у бабки Анисьи такая взялась?

— Глухая что ль? — продолжали докапываться дети, предчувствуя новое развлечение. — Али немая?

И дружно засмеялись — все, как один. Так, что Лелю даже стало жаль эту ледяную девку…

— Отстаньте от неё, — хмуро пробурчал он. — Это дочка бабки Анисьи и дядьки Тимофея. Не в себе она.

Все разом замолчали. А потом принялись толковать все разом.

— А откуда у них дочь? — прищурившись, спросил конопатый Мишка.

— Мне отколь знать? — кмыкнул Лель. — У них и спросите!

— А как зовут?

— А где раньше была?

— А почему…

Их вопросы слились в бесконечный поток, но Снегурушка стояла всё так же отрешённо, словно происходящее к ней не имело никакого отношения. Лель же и вцепившаяся в его руку сестра, напуганная происходящим, порядком устали от невозможной суеты.

Так и не дождавшись ответа, местные девчонки начали смело подходить к новенькой, хватать её за руки, вертеть, пытаясь то ли рассмотреть получше, то ли закружить. Та будто бы подчинялась, но никак не реагировала. И тогда Лель решил прекратить это, устав наблюдать за происходящим.

— Пойдём! — схватил он свободной рукой, на второй так и весела Алёнка, не отходившая от брата и на шаг. — Домой пора…

Снегурушка подчинилась и тут, послушно ступая за ним к дому бабки Анисьи.

— Тили-тили-тесто! — донёсся в спину издевательский гомон сразу нескольких голосов, но Лель лишь сильнее сцепил зубы.

Из-за этой дурочки его теперь тоже дураком считать начнут! Но по-другому поступить он не мог.

Едва дойдя до дома Снегурушки, он легонько подтолкнул её по направлению к двери.

— Иди!

Но та осталась стоять, медленно переводя взгляд с него на Алёнку. И от этого её взгляда озноб прошёл по спине. А сестрица заплакала…

Не став дожидаться, Лель схватил сестру на руки вновь, как и в прошлый раз, бросился к своему дому, не оглядываясь.

— Мама…

Анисья качнулась на лавке, задремав сидя, но голос Снегурушки вытащил её из дрёмы.

— Что, дочка?

Старуха присмотрелась: девочка была бледна. С ней вообще творилось что-то неладное в последние дни, ела мало, почти не спала. И всё время в окно смотрела, будто чего-то ждала. Или кого-то.

Расспросы ни к чему не привели, и Анисья отстала. Знала, не всё в порядке было с её дочерью, да та молчуньей была — слова не вытянешь. А тем более если та говорить не хотела…

Девочка сегодня особенно была бледна, но не как в тот день, когда пришла только. Это была более человечья бледность, какая у иных детей бывает при хвори всякой. И Анисья заволновалась не на шутку. Она ужасно боялась вновь потерять свою только что обретённую дочь.

Поначалу она думала, что та с непривычки, да на улицу не выходит. Дел её никаких, упаси, Боже, Анисья не поручала — не для того её девочка на свет появилась, чтобы курей кормить да корову доить. Вона она какая была — княжна ли, или принцесса. Лицом бела, костью тонка. Благо, и одежонка на неё нашлась новенькая — старушка хранила её с тех незапамятных времён, как побывала на ярмарке, что раз в год приезжает в соседнее село. Последние деньги извела, купив детскую шубейка да валеночки белые, какие только господам были положены. И ведь некого тогда было даже нарядить, но Анисья как знала: придёт, вернётся её голубушка. А потому берегла эти вещи как зеницу ока. И вишь, пригодились.

Жалко ей было девоньку, кровинушку, а потому сказала она ей как-то выйти на улицу, с другими ребятишками поиграть. А можа подруг найдёт — развеселиться, разговориться. Снегурушка не спорила. Вещи взяла, примерила, и они ей как литые подошли — как по ней и шили!

Платьев же домашних, ситцевых, она нашила ей предостаточно, но те не делали её столь величавой да красивой. А шубка да валеночки будто сразу кричали в глаза: красавица, каких свет не видывал! И гордилась этим старая Анисья. Вот ещё бледных щёк морозец коснётся, да зарумянит их — совсем глаз будет не оторвать!

Ушла Снегурушка, не спросив куда, да вернулась вскоре. Лель её привёл, мальчишка соседский, да с тех пор совсем не своя она сделалась. Будто сглазил кто. Неужто обидел её этот вздорный мальчишка? Анчутку ему на голову!

Рассердилась Анисья, да разволновалась больше. Посмотрела она на свою дочку, а та будто таять начала. Руки совсем истончали, ноги мокрыми сделались, да и по лицу капли потекли.

— Снегурушка! — ахнула Анисья. — Да что же это делается?!

Та оставалось разительно спокойной, хотя с тем же удивлением и даже сомнением смотрела сейчас на свои «тающие» руки, пытаясь что-то понять.

— Я прилягу…

Её угасающий голос серпом прошёлся по сердцу. Анисья бросалась к ведру с водой, схватив его, плеснула в печку, туша пламя. Густой дым повалил в комнату, да ей было всё равно.

— Тимофей! — закричала она, выбежав на крыльцо. — Живо воды неси!

Откуда-то показался её муженёк в старой ушанке.

— Чавось раздета выскочила?! — принялся отчитывать он её. — Али давно не хворала?!

— Снегурушка тает! — закричала она дребезжащим голосом. — Воды неси!

— Чавой?! — не понял дед. — Как это — тает?