Такой силищи он от неё точно не ожидал. Но, хоть и не было бы так, то не стал бы сейчас он сопротивляться — слишком больно было там, внутри. И с такой душевной болью ни одна физическая не смогла бы посоревноваться.

— Ну же, давай! — поторопил он её, стиснув зубы. — Убей меня!

Но Снегурушка, помешкав, не стала вырывать ему сердце. Вместо того со всей силы приложила его затылком о печь, а как Лель осел, лишившись чувств, взглянула на него в последний раз и, до боли закусив губу, как была, в одном платье да босиком выбежала в дверь и побежала прямиком к лесу. Отныне опасно ей было тут оставаться.

— Лелюшко! Лелюшко!

Сестрица, причитая, хлестала его по щекам. Ох, до чего же холодно было в избе! Неужели заснул, да вовремя дров не подкинул? Но едва тупая боль в затылке ворвалась в его сознание, Лель тут же вспомнил обо всё, что случилось накануне. Он взглянул, прищурившись на сестру, и глаза его резануло от света.

Свечи… Свечи горели повсюду. Гроб с Анисьей всё так же стоял посреди горницы, теперь уже многолюдной. Бабы в чёрных платках причитали да плакали, Алёнка же сидела рядом с ним и глазами, чёрными, огромными от страха, смотрела на него так, будто чёртом он был, а не братом.

— Лелюшко, жив… Жив, родненький! — начала причитать она на манер деревенских баб, да он оборвал её, с пола, на котором до сих пор сидел, привалившись к печи, поднимаясь.

— Довольно, Алёна! — Лель потёр ушибленный затылок, который казался ему сейчас чугунком железным. — Лучше скажи, где Снегурушка?

Сестрица поджала губы и обиженно на него посмотрела.

— Я чуть волосы на себе все не вырвала, когда тебя искала! — громко выпалила она, злясь от обиды. — А ты всё о ней спрашиваешь! Как будто до других нет дела!

— А ты уж меня схоронить успела? — спросил он, понимая, что сейчас только больше разозлит сестру, но не удержался.

— Да! Успела! — ещё пуще закричала она. — Коли такое в деревне делается! Вчера Клим, совсем недавно Сенька… Анисья вона, в гробу…

И разрыдалась так горько, словно ребёнком была. Тут уж и Лель не выдержал, обняв сестрицу, прижав к сердцу, да по голове погладил.

— Ну же, глупая! Вот он я, жив и почти что здоров! Но права ты была! Права. Дурак я был, что тебя не слушал! Узнал я, кто всех в деревне убивает… А то, что сам жив остался — так просто повезло.

Говорил, а сам душой кривил. Да не просто так напужать всех хотел — больно ему делалось от собственных слов. Эта нечисть под боком столько лет жила, да дела свои недобрые творила, а он, ослеплённый страстью, не ведал того или ведать не хотел. А она ведь его в постель затащить сумела. Ох, дурак-дураком! Да только одно его смущала — почему его она не убила? Почему дела свои тёмные столько лет воротила, а его словно пожалела, к сердцу прижала, да в любви призналась… Да что в нём такого особенного?!

— О чём ты? — тут же встрепенулась сестрица, не понимая значения его слов.

— О Снегурушке… — скрепя сердце, произнёс он шёпотом, чтобы никто больше слов его не услышал. — Она это… Она тот Зверь, о котором ты говорила…

Алёнка, взглянув на него так, будто вновь не узнала, вдруг нервно рассмеялась, но осеклась, обернувшись на покойницу в гробу.

— Эка, братец, тебя головой хорошо приложило, что несёшь такую чушь! Как она-то…

А после замолкла, закусив губу, видя, как смотрит на неё Лель…

— Неужто правда?!..

Тот не ответил, схватившись обеими руками за голову. Растрепал и без того лохматые светлые волосы, отвернулся. Стыдно было сестре в глаза смотреть, да сам был виноват. Раньше не разгадал, не понял. Обманула его белая ведьма, заворожила. Но чего на неё пенять — самому умнее быть полагалось! Чего же теперь на других валить…

— Лелюшко… — вкрадчивый голос Алёнки, всё осознавшей, выдернул его из тягостных раздумий. — А куда она подевалась? Боязно мне…

Лель повертел головой, пытаясь прийти в себя. Голова болела как с тяжкого похмелья, да только это не помогло. Шишка на затылке пульсировала, не унимаясь. Но пуще всего болела душа, которой и видно-то не было. Но от того её боль не умалялась ни на грош, а, вернее, чувствовалась ещё острее.

— Не боись, — сказал он сестре ласково, улыбнувшись так, словно в сердце нож торчал, а он делал вид, что всё в порядке. — Сейчас парней соберу, да батюшку Михаила. Она вернее всего в лес отправилась, куда ей ещё тут податься? А мы колья возьмём, да воды святой. Поймаем ведьму, чтоб неповадно было чужие жизни отнимать! Сердца из груди вырывать…

Его взгляд потянулся к мирно уснувшей вечным сном Анисье.

«Так вот что скрывала она всё это время. Вот какой грех с собой унести хотела», — догадался он, но как не пытался на неё разозлиться, ему это не удавалось. Всё ж досталось старухе больше всех — любила она Снегурушку как дочь свою да вот какую награду в конце концов получила. Однако ж, расскажи она этот страшный секрет своей дочери названной — сколько страшных смертей удалось бы избежать.

— Что, и её тоже Снегурушка убила? — изменившись в лице, спросила Алёнка. — Мамку свою?

Лель не ответил, направившись к двери.

— Пора мне, — сказал он, чувствуя, что и самого страх сковывает, но деваться было некуда. — Ты здесь, с бабами побудь, одна домой не ходи.

Алёнка кивнула, впервые в жизни соглашаясь с ним без пререкания.

— А я совет соберу, — стиснул зубы Лель, продолжив — самому до сих пор не верилось, что говорил он сейчас о той, чту желал всем телом да сердцем. — Ведьму изловить надобно…

И вышел в ночь, ни с кем не прощаясь. Тьма ударила в глаза после пусть и слабого света, снег захрустел под ногами. Мороз сковывал землю всё больше и больше, к ночи становясь только сердитей. Но он шёл, словно не замечая этого — шапка набекрень, тулуп не застёгнут. Варежек на руках нет — не мороза он боялся. А ту, что похитила у него его сердце, даже не вырвав, как у других, из груди. Ту, которую во что бы ни стало, он должен был убить, положа конец людским бедам.

Снегурушка смотрела на свои руки, что медленно, как и всё её тело, таяли даже в такой мороз. Деревья, покрытые оледеневшим снегом, точно саваном, едва похрустывали на ветру, отчего иным сделалось бы жутко, но ей было всё равно. Она не чувствовала ни боли, ни страха, лишь любовь к Лелю, что и тяготила её, медленно убивая. Но умирать Снегурушка не хотела. Она до сих пор так и не поняла, кто она такая, и откуда взялась в этом мире, однако знала, что нужно делать для продления своего существования. Она давно к этому привыкла.

Ещё тогда, в детстве, когда она впервые убила своего названного отца Тимофея на глазах женщины, любившей её словно родное дитя, коим она и притворялась всё это время, Анисьи, она узнала две вещи: чужая боль ей безразлична, но горячее человеческое сердце способно продлить ей жизнь. Поэтому, не задумываясь, Снегурушка и впредь выбирала второе — какое ей дело было до чужих жизней и страданий? Людской век был слишком короток, однако, она сама, поглощая часть их тела, могла жить вечно. Так зачем же нужно было церемониться с каждой смертной букашкой? Всё равно их жизни по большему счёту были лишь тяжким трудом и недолговечным мороком. Они должны были ещё быть ей благодарны за то избавление, что она им даровала.

Но люди всегда были так непонятливы и глупы.

Хотя и она оказалась не такой уж и умной, поддавшись чарам любви. Лель… Это он был источником всех её бед, но одновременно и тем, кто заставлял её чувствовать себя любимой и желанной. Совсем как человеческие девки — они только о том и мечтали, как о любви, и Снегурушка в этом их понимала. Ещё в детстве он произвёл на неё такое впечатление, что и она себя живой почувствовала. При первом же взгляде, брошенном в его сторону, до этого молчавшее в груди сердце ёкнуло и забилось. А тело начало таять, будто чуя её неестественное происхождение. Ни приёмная мать, ни отец, не пробуждали в ней того чувства и после. Хоть и знала она, что истинными родителями её были снег да зимняя стужа, и если б не безумное желание Анисьи иметь дитя… Да колечко, попавшее внутрь её тела с искренним подарком одной маленькой девочки, что вручила ей своё самое сокровенное сокровище, ставшее душой Снегурушки, стоять бы ей снежной бабой до скончания зимы или до первой оттепели.