Спинной мозг тоже грезит на свой лад.

Гуинплен шагал наудачу, рассеянно, слегка раскачиваясь, как человек, который прогуливается в одиночестве. Когда рядом нет никого, это предрасполагает к безрассудным мечтаниям. Куда устремлялась его мысль? Он сам не решился бы признаться себе. К небу? Нет. К брачному ложу. И вы еще глядели на него, звезды!

Почему говорят: «влюбленный»? Надо было бы говорить: «одержимый». Быть одержимым дьяволом – исключение, быть одержимым женщиной – общее правило. Всякий мужчина подвержен этой утрате собственной личности. Какая волшебница – красивая женщина! Настоящее имя любви – плен!

Женщина пленяет нас душой. Но и плотью. И порой плотью больше, чем душой. Душа – возлюбленная, плоть – любовница!

На дьявола клевещут. Не он искушал Еву. Это Ева ввела его в искушение. Почин принадлежал женщине.

Люцифер преспокойно шел мимо. Он увидел женщину и превратился в Сатану.

Тело – внешняя оболочка неведомого. И – странное дело – оно пленяет своей стыдливостью. Нет ничего более волнующего. Подумать только: оно, бесстыдное, стыдится!

Именно такое неодолимое влечение к телесной красоте волновало, подчиняло себе Гуинплена. Грозное мгновение, когда мы вожделеем к наготе. Ничего не стоит поскользнуться и нравственно пасть. Сколько мрака кроется в белизне Венеры!

Что-то внутри Гуинплена громко призывало Дею: Дею – девушку, Дею – подругу, Дею – плоть и пламя, Дею – с обнаженной грудью. Он готов был прогнать ангела. Таинственный кризис, переживаемый всяким влюбленным и грозящий опасностью идеалу. Извечный закон мироздания.

Миг помрачения небесного света в душе.

Любовь Гуинплена к Дее обращалась в любовь супружескую. Целомудренная любовь – только переходная ступень. Настал неизбежный миг. Гуинплен страстно желал эту женщину.

Он страстно желал женщину.

То была наклонная плоскость, ведущая неизвестно куда.

Невнятный зов природы необорим.

Какая бездна – женщина!

К счастью для Гуинплена, близ него не было женщины, кроме Деи. Единственной женщины, которую он желал. Единственной, которая могла желать его.

Гуинплен был охвачен неясным трепетом: сама жизнь властно взывала в нем о своих правах.

Прибавьте к этому влияние весны. Он вбирал в себя неизъяснимые токи звездной ночи. Он шел без цели, в каком-то упоительном забытьи.

Рассеянный в воздухе аромат весенних соков, хмельные запахи, которыми пропитан сумрак ночи, благоухание распускавшихся вдали ночных цветов, согласный щебет, доносившийся из укрытых где-то маленьких гнезд, журчанье вод и шелест листьев, вздохи со всех сторон, свежесть, теплота – все это таинственное пробуждение природы не что иное, как властный голос весны, нашептывающий о страсти, как дурманящий призыв, и душа отвечает ему лишь бессвязным лепетом, сама уже не понимая собственных слов.

Всякий, кто увидел бы в эту минуту Гуинплена, подумал бы: «Смотри-ка! Пьяный!»

Действительно, он еле держался на ногах под бременем своего отягощенного сердца, под бременем весны и ночи. Кругом было безлюдно и тихо, и Гуинплен порою громко разговаривал сам с собою.

Когда знаешь, что тебя никто не слышит, охотно говоришь вслух.

Он шел медленно, с опущенной головой, заложив руки за спину и раскрыв ладони.

Вдруг он почувствовал что-то у себя в руке.

Он быстро обернулся.

В руке у него была бумага, а перед ним стоял человек.

Очевидно, этот человек, неслышно, как кошка, подкравшись к нему сзади, сунул ему эту бумагу.

Бумага оказалась письмом.

Человек, насколько его можно было рассмотреть при свете звезд, был мал, круглолиц, совсем юн, но очень важен и одет в огненного цвета ливрею, видневшуюся между длинными полами серого плаща, называвшегося в то время capenoche – испанское сложное слово, означающее «ночной плащ». На голове у него была ярко-малиновая шапочка, похожая на кардинальскую, но с галуном, указывавшим на то, что ее носитель – слуга. К шапочке был прикреплен пучок вьюрковых перьев.

Мальчик неподвижно стоял перед Гуинпленом. Он походил на фигуру, привидевшуюся во сне.

Гуинплен узнал в нем слугу герцогини.

И прежде, чем Гуинплен успел вскрикнуть от удивления, он услыхал тоненький, не то детский, не то женский, голосок пажа, который говорил ему:

– Приходите завтра в этот час к Лондонскому мосту. Я буду там и провожу вас.

– Куда? – спросил Гуинплен.

– Туда, где вас ждут.

Гуинплен перевел глаза на письмо, которое продолжал машинально держать в руке.

Когда он снова поднял их, грума уже не было. Вдали, на ярмарочной площади, двигался темный силуэт, быстро уменьшавшийся в размерах. Это уходил маленький слуга. Он завернул за угол и исчез из виду.

Гуинплен посмотрел на удаляющегося грума, потом на письмо. В жизни человека бывают мгновения, когда случившееся с ним как будто не случилось: оцепенение сперва не позволяет осознать происшедшее. Гуинплен поднес письмо к глазам, как будто хотел прочесть его, но только тут заметил, что не может сделать это по двум причинам: во-первых, конверт не был распечатан, во-вторых, было темно. Прошло несколько минут, прежде чем он сообразил, что в гостинице горит фонарь. Он сделал два-три шага, но в сторону, как бы не зная, куда идти. Так двигался бы лунатик, получивший письмо из рук призрака.

Наконец он очнулся от изумления и почти бегом направился к гостинице, остановился у приоткрытой двери и еще раз посмотрел при свете на запечатанное письмо. На печати не было никакого оттиска, а на конверте стояло только одно слово: Гуинплену. Он сломал печать, разорвал конверт, развернул письмо, поднес его ближе к свету и прочел:

«Ты безобразен, я красавица. Ты скоморох, я герцогиня. Я – первая, ты – последний. Я хочу тебя. Я люблю тебя. Приди».

Иной огонь едва блеснет в темноте, а другой воспламенит вулкан.

Искры могут вызвать пожар.

Гуинплен прочел письмо, затем перечитал его. Он ясно видел эти слова: «Я люблю тебя».

Страшные мысли проносились в его голове.

Первой была мысль о том, что он сошел с ума. Он помешался. В этом нет сомнения. Он видит то, чего не существует. Призраки ночи сделали его, несчастного, своей игрушкой. Красный человечек только померещился ему. Ночью болотный туман, уплотнившись, становится блуждающим огоньком и дразнит вас. Так и тут: поиздевавшись, обманчивое видение исчезло, оставив обезумевшего Гуинплена. Чего только не померещится в темноте!

Вторая мысль была еще страшней: он понял, что находится в полном рассудке.

Привидение? Какой вздор! А письмо? Оно у него в руках. Вот и конверт, печать, бумага, незнакомый почерк. Он знает, кем послано письмо. Ничего загадочного тут нет. Взяли перо, чернила, написали письмо. Зажгли свечу, запечатали конверт сургучом. Разве на конверте не стоит имя: «Гуинплену»? Бумага надушена. Все ясно. И человечка он знает. Этот карлик – ее грум. Блуждающий огонек – ливрея. Грум назначил Гуинплену свидание на завтра, в тот же час, у въезда на Лондонский мост. Разве и Лондонский мост – обман чувств? Нет-нет, все вполне последовательно. Гуинплен не бредит. Все случилось в действительности. Он в здравом уме. Это не мираж, который вот-вот рассеется, исчезнет бесследно. Гуинплен не сумасшедший; ему это не приснилось. И он снова и снова перечитывал письмо.

Ну да, конечно. Неужели? Но ведь в таком случае… Непостижимо!

Женщина желает его! Если так, пускай больше никто не произносит слова: «Невероятно». Женщина желает его! Женщина, которая видела его лицо! А между тем она не слепая. Кто же она, эта женщина? Урод? Нет, красавица. Цыганка? Нет, герцогиня.