Шхуна «Вограат» принадлежала к числу тех судов, которые встречаются теперь только в морских музеях. Своим пузатым корпусом она напоминала джонку. В ту пору Франция подражала Греции, а Голландия – Китаю. «Вограат», тяжелая двухмачтовая шхуна с водонепроницаемыми перпендикулярными переборками в трюме, имела посредине большую каюту, на носу и на корме палуба была без бортов, как на теперешних военных судах. Отсутствие борта имело то преимущество, что во время бури ослаблялся напор волн, однако вместе с тем экипаж подвергался опасности: не встречая на своем пути преграды, волны часто смывали людей. Случаи эти бывали столь часты, что от такого типа судов пришлось отказаться. Обычно «Вограат» шла прямо в Голландию, даже не останавливаясь в Гревсенде.

Вдоль Эфрок-стоуна тянулся старинный каменный карниз – частью утес, частью искусственно сооруженный выступ, – и это облегчало при любом уровне воды доступ к пришвартованным судам. Стена эта, пересеченная в нескольких местах лестницами, служила южной границей Саутворка. Земляная насыпь позволяла прохожим облокачиваться на гребень Эфрок-стоуна, как на парапет набережной. Отсюда открывался вид на Темзу. На том берегу реки кончался Лондон; дальше тянулись поля.

Возле Эфрок-стоуна, у излучины Темзы, почти напротив Сент-Джеймсского дворца и позади Ламбет-Хауза, неподалеку от места гулянья, носившего тогда название Фокс-Холл, между мастерской, где выделывали фарфоровую посуду, и стеклянным заводом, где изготовляли цветные бутылки, находился один из тех больших, поросших сорными травами пустырей, которые во Франции были известны под названием бульваров, а в Англии – bowling-greens. Слово bowling-green, означающее «зеленая лужайка для катания шаров», мы переделали в boulingrin. В наши дни такие лужайки устраивают в домах, только теперь их располагают на столе: зеленое сукно заменяет дерн, и все это называется бильярдом.

Между прочим, непонятно, почему, имея уже слово бульвар (boulevard – boule-vert), точно соответствующее слову bowling-green, мы придумали еще boulingrin. Удивительно, что такое важное лицо, как словарь, позволяет себе подобную ненужную роскошь.

Саутворкская «зеленая лужайка» называлась Таринзофилд, ибо некогда она принадлежала баронам Гастингсам, носившим также титул баронов Таринзо-Моклайн. От баронов Гастингсов Таринзофилд перешел к баронам Тедкастерам, которые сдавали его в аренду для народных гуляний, подобно тому как позднее один из герцогов Орлеанских сделал своей доходной статьей Пале-Рояль. С течением времени Таринзофилд как выморочное имущество стал приходской собственностью.

Таринзофилд представлял собой нечто вроде ярмарочной площади, где выстраивались балаганы фокусников, эквилибристов, фигляров, музыкантов и где вечно толпились зеваки, «приходившие поглазеть на дьявола», как говаривал архиепископ Шарп. «Глазеть на дьявола» – значило смотреть представление. На эту празднично разукрашенную площадь выходили харчевни, из которых одни отбивали публику у ярмарочных театров, а другие поставляли им зрителей. Харчевни процветали. Это были обыкновенные кабачки, открытые только днем. Вечером хозяин запирал свое заведение, клал ключ в карман и уходил. Только одно из них походило на гостиницу и было единственным домом на всей «зеленой лужайке», ибо остальные постройки могли быть разобраны в любую минуту: ничто не привязывало странствующих комедиантов к одному месту. Фигляры ведут кочевой образ жизни.

Это заведение, называвшееся Тедкастерской гостиницей, по имени бывших владельцев поля, напоминало скорее постоялый двор, чем таверну, и скорее гостиницу, чем харчевню; в его широкий двор можно было попасть через большие ворота.

Эти ворота были как бы парадным въездом в Тедкастерскую гостиницу, а рядом с ними находилась боковая дверь, которой и пользовались посетители. Люди предпочитают входить не с главного входа. Эта дверь служила единственным средством сообщения между площадью и харчевней. Она вела непосредственно в харчевню – невзрачное, сплошь уставленное столами помещение с низким потолком и закоптелыми стенами. Прямо над ней, во втором этаже, было пробито окно, и на железной его решетке прикреплена вывеска гостиницы. Ворота, крепко запертые на засов, никогда не отпирались.

Чтобы проникнуть во двор, нужно было пройти через кабачок.

В Тедкастерской гостинице были хозяин и слуга. Хозяина звали дядюшкой Никлсом, слугу – Говикемом. Дядюшка Никлс – очевидно, Николай, превратившийся с помощью английского произношения в Никлса, – был скупой вдовец, трепетавший перед законом. У него были густые брови и волосатые руки. Что касается четырнадцатилетнего мальчугана, прислуживавшего посетителям и откликавшегося на имя Говикем, то это был большеголовый, вечно улыбавшийся подросток. Он носил передник и был подстрижен под гребенку в знак своего зависимого положения. Спал он в нижнем этаже, в крохотной конурке, где прежде держали собаку. Окном этой конурки служило круглое отверстие, выходившее на «зеленую лужайку».

Однажды вечером, в холодную и ветреную погоду, когда, казалось, никому не могла прийти охота задержаться на улице, какой-то человек, проходивший по Таринзофилду, остановился у стен Тедкастерской гостиницы. Был конец зимы 1704/1705 года. Человек этот – судя по одежде, матрос – был высок и хорош собой – качества, которые требуются от придворных, но не возбраняются и простолюдинам. Для чего он остановился? Чтобы послушать. Что же он слушал? Голос, говоривший за стеной, очевидно во дворе; голос был старческий, но звучал так громко, что его слышно было на улице. И в то же время со двора, где раздавался этот голос, доносился гул толпы. Голос говорил:

– Вот и я, жители и жительницы Лондона. От всего сердца поздравляю вас с тем, что вы – англичане. Вы – великий народ. Скажу точнее: вы – великое простонародье. Вы деретесь на кулачках еще лучше, чем на шпагах. У вас превосходный аппетит. Вы – нация, которая поедает другие народы. Великолепное занятие! Этот дар пожирать других ставит Англию в особое положение. В политике и философии, в искусстве прибирать к рукам колонии и целые народы, в ремеслах и промышленности, в умении причинять зло другим ради собственной выгоды вы ни с кем не сравнимы, вы изумительны! И недалек день, когда земной шар будет разделен на две части: на одной будет надпись «Владения людей», на другой – «Владения англичан». Утверждаю это к вящей вашей славе – я, не имеющий отношения ни к тем ни к другим, ибо я не англичанин и не человек: я имею честь быть медведем. Кроме того, я еще и доктор – одно другому не мешает. Джентльмены, я учу! Чему, спросите вы? Двум вещам: тому, что знаю, и тому, чего не знаю. Я продаю снадобья и подаю мысли. Подходите же и слушайте. Вас призывает наука. Навострите уши: если они малы, истины попадет в них немного; если они велики, в них войдет немало глупости. Итак, внимание! Я учу науке, которая называется pseudodoxia epidemica. У меня есть товарищ, который учит смеяться, я же учу мыслить. Мы живем с ним в одном ящике, ибо смех не менее благороден, чем знание. Когда Демокрита спрашивали: «Как ты познаешь истину?» – он отвечал: «Я смеюсь». А если спросят меня: «Почему ты смеешься?» – я на это отвечу: «Потому что познал истину». Впрочем, я вовсе не смеюсь. Я искореняю предрассудки. Я хочу прочистить ваши мозги. Они засорены. Господь допускает, чтобы народ обманывался и был обманут. Отбросим ложную скромность; я открыто заявляю, что верую в Бога, даже тогда, когда Он бывает не прав. Однако же, когда я вижу мусор – а предрассудки тот же мусор, – я выметаю его. Откуда я знаю то, что я знаю? Это уж мое дело. Каждый учится по-своему. Лактанций[141] вопрошал бронзовую голову Вергилия, и она отвечала ему. Сильвестр Второй[142] беседовал с птицами. Что ж, птицы говорили по-человечьи – или, может быть, папа щебетал по-птичьи? Это не выяснено. Умерший ребенок раввина Елеазара разговаривал со святым Августином. Между нами говоря, я сильно сомневаюсь в истинности всех этих событий, кроме последнего. Допустим, что этот умерший ребенок действительно разговаривал, но под языком у него была золотая пластинка с начертанными на ней созвездиями. Значит, тут плутовство. Все это можно объяснить. Как видите, я беспристрастен. Я отделяю правду от лжи. А вот вам другие заблуждения, которым вы, бедные, невежественные люди, наверное, отдаете дань и от которых я хочу вас избавить. Диоскорид[143] полагал, что Бог сокрыт в белене. Хризипп[144] находил его в черной смородине, Иосиф[145] – в репе, Гомер – в чесноке. Все они ошибались. Не Бог заключен в этих растениях, а дьявол. Я это проверил. Неверно, что у змия, соблазнившего Еву, было, как у Кадма, человеческое лицо, Гарсиа де Горто, Кадамосто[146] и Жан Гюго, архиепископ Тревский, отрицают, будто достаточно подпилить дерево, чтобы поймать слона. Я склонен согласиться с ними. Граждане! Ложные убеждения возникают благодаря стараниям Люцифера. Если находишься под властью князя тьмы, нет ничего удивительного, что заблуждения сыплются дождем. Знайте же, добрые люди: Клавдий Пульхр[147] умер вовсе не от того, что куры отказались выйти из курятника; это Люцифер, предвидя кончину Клавдия Пульхра, помешал курам клевать корм. Тем, что Вельзевул дал императору Веспасиану силу исцелять калек и возвращать зрение слепым, он совершил поступок похвальный, но побуждения Вельзевула при этом были преступны. Джентльмены! Не доверяйтесь шарлатанам, применяющим корень переступня и белой матицы и делающим глазные примочки из меда и крови петуха. Научитесь отличать ложь от правды. Неверно, будто Орион явился на свет вследствие того, что Юпитер удовлетворил свою естественную надобность; это светило произошло таким же путем, но от Меркурия. Неправда, что у Адама был пуп. Когда святой Георгий убил дракона, рядом не стояла дочь святого. У святого Иеронима в кабинете не было каминных часов: во-первых, потому, что он жил в пещере без кабинета; во-вторых, потому, что там не было камина; в-третьих, потому, что в то время еще не существовало часов. Проверяйте, проверяйте все. Милые мои слушатели! Если вам скажут, будто в мозгу человека, нюхающего валерианову траву, заводится ящерица, будто бык, разлагаясь, превращается в пчелиный рой, а лошадь – в шершней, будто покойник весит больше, чем живой человек, будто изумруд растворяется в козлиной крови, будто гусеница, муха и паук, замеченные на одном дереве, предвещают голод, войну и чуму, будто падучую можно излечить с помощью червя, найденного в голове косули, – не верьте этому. Все это предрассудки. Но вот вам истины: тюленья шкура предохраняет от грома; жаба питается землей, и от этого в голове у нее образуется камень; роза Иерихона цветет в сочельник; змеи не переносят тени ясеня; у слона нет суставов, и он вынужден спать стоя, опершись о дерево; если жаба высидит куриное яйцо, из него вылупится скорпион, который родит саламандру; если слепой положит одну руку на левую сторону алтаря, а другою закроет себе глаза, он прозреет; девственность не исключает материнства. Добрые люди! Впитывайте в себя эти очевидные истины. А там можете верить в Бога по-разному: либо как жаждущий верит в апельсин, либо как осел верит в кнут. Ну а теперь я познакомлю вас с нашей труппой.