Урсус хранил про себя все, что сообщал ему дядюшка Никлс об интригах и жалобах, поданных высшему начальству, и не заговаривал об этом с Гуинпленом, не желая лишать его спокойствия, необходимого актеру. Если нагрянет беда, об этом всегда успеешь узнать.

Впрочем, однажды Урсус счел необходимым отказаться от присущей ему осторожности и во имя осторожности потревожить Гуинплена. Правда, по его мнению, речь шла о вопросе более важном, нежели происки ярмарочных фигляров и священнослужителей. Как-то раз, подобрав с полу фартинг, упавший при подсчете выручки, Гуинплен принялся внимательно рассматривать его; пораженный тем, что на монете, являющейся как бы символом народной нищеты, изображена королева Анна – это олицетворение паразитического великолепия трона, – он позволил себе в присутствии хозяина гостиницы весьма резкое замечание. Его слова, подхваченные Никлсом, передавались из уст в уста и в конце концов через Фиби и Винос дошли до Урсуса. Урсуса бросило в жар. Крамола! Оскорбление ее величества! Он жестоко разбранил Гуинплена.

– Заткни ты свою омерзительную пасть. Закон сильных мира сего – бездельничать; закон маленьких людей – молчать. У бедняка только один друг – молчание. Он должен произносить лишь односложное «да». Все принимать, со всем соглашаться – вот его единственное право. Отвечать «да» судье. Отвечать «да» королю. Знатные люди могут, если им вздумается, избить нас; меня самого били не раз – такова уж их привилегия, и они ничуть не умаляют своего величия, ломая нам кости. Костолом – это разновидность орла. Преклонимся же перед скипетром: он – первый среди палок. Почтение – не что иное, как осторожность, безропотное подчинение – самозащита. Тот, кто оскорбляет короля, подвергается такой же опасности, как девушка, не побоявшаяся отрезать гриву у льва. Мне передавали, будто ты болтал какие-то глупости насчет фартинга, который, в сущности, то же, что лиар, и даже отозвался неуважительно об этой монете с изображением высочайшей особы, – монете, за которую нам на рынке дают осьмушку соленой селедки. Берегись. Будь серьезнее. Вспомни, что на свете существуют наказания. Проникнись уважением к закону. Ты находишься в стране, где человека, срубившего трехлетнее дерево, преспокойно ведут на виселицу, где охотникам божиться попусту надевают на ноги колодки. Пьяницу помещают в бочку с выбитым дном – с отверстием для головы и с отверстием по бокам для рук, так что ходить он может, но лечь не в состоянии. Ударивший кого-либо в зале Вестминстерского аббатства подлежит пожизненному тюремному заключению и конфискации имущества. У того же, кто сделает это в королевском дворце, отрубают правую руку. Щелкни кого-нибудь по носу так, чтобы у него пошла кровь, – и вот ты уже без руки. Уличенного в ереси сжигают на костре по приговору епископского суда. Кетберта Симпсона колесовали за пустячную провинность. Всего три года назад, в тысяча семьсот втором году – как видишь, совсем недавно, – поставили к позорному столбу некоего злодея, Даниэля Дефо, за то, что он имел наглость напечатать имена членов палаты общин, которые накануне выступали с речами в парламенте. У человека, который предал ее величество, рассекают грудь, вырывают сердце и этим сердцем хлещут его по щекам. Вдолби себе в голову эти основные понятия права и справедливости. Я придерживаюсь мужественного правила избегать лишних слов и при малейшей тревоге пускаться наутек; советую и тебе поступать так же. Будь храбр, как птица, и болтлив, как рыба. Помни: Англия тем и хороша, что ее законодательство отличается поразительной мягкостью.

После этого внушения Урсус еще долго не мог успокоиться, Гуинплен же нисколько не испугался: молодость неопытна, а потому бесстрашна. Казалось, однако, что Гуинплен мог не тревожиться – несколько недель прошло спокойно, и его слова о королеве, видимо, не повлекли за собой никаких последствий. Урсус, как известно, не отличался беспечностью и, подобно косуле, все время был настороже.

Однажды, вскоре после заданной Гуинплену головомойки, Урсус выглянул в слуховое окно, выходившее на площадь, и побледнел.

– Гуинплен!

– Что?

– Погляди.

– Куда?

– На площадь.

– Ну и что же?

– Видишь этого прохожего?

– Человека в черном?

– Да.

– С дубинкой в руке?

– Да.

– Ну так что же?

– Так вот, Гуинплен, этот человек – wapentake.

– Что такое – wapentake?

– Это жезлоносец, окружной пристав.

– А что значит «окружной пристав»?

– Это значит praepositus hundredi.

– Кто он такой, этот praepositus hundredi?

– Очень страшное должностное лицо, начальник сотни.

– А что у него в руке?

– Iron-weapon.

– Что такое iron-weapon?

– Железный жезл.

– А что он с ним делает?

– Прежде всего приносит на нем присягу. Потому-то его и зовут жезлоносец.

– А затем?

– А затем прикасается к кому-либо.

– Чем?

– Железным жезлом.

– Жезлоносец прикасается железным жезлом?

– Да.

– Что это означает?

– Это означает: «Следуйте за мной».

– И нужно за ним идти?

– Да.

– Куда?

– Почем я знаю.

– Но он-то говорит куда?

– Нет.

– А спросить у него можно?

– Нет.

– Как так?

– Он ничего не говорит, и ему ничего не говорят.

– Но…

– Он дотрагивается до тебя железным жезлом, и этим все сказано. Ты должен идти за ним.

– Но куда?

– Куда он поведет.

– Но куда же?

– Куда ему вздумается, Гуинплен.

– А если отказаться?

– Повесят.

Урсус снова высунул голову в окошко, вздохнул всей грудью и сказал:

– Слава богу, прошел мимо! Это не к нам.

Урсус, по-видимому, больше чем следовало страшился сплетен и доносов, которые могли последовать за неосторожными словами Гуинплена.

Дядюшке Никлсу, слышавшему их, было бы не выгодно навлечь подозрение властей на бедных обитателей «Зеленого ящика», ибо «Человек, который смеется» приносил ему немалый доход. «Побежденный хаос» оказался залогом двойного преуспеяния: в то время как в «Зеленом ящике» торжествовало искусство, в кабачке процветало пьянство.

Урсусу пришлось пережить еще одну тревогу, и очень сильную. На этот раз дело касалось его самого. Он получил предложение явиться в Бишопсгейт, в комиссию, состоящую из трех пренеприятных лиц. Это были доктора, официальные блюстители порядка: один был доктор богословия, представитель вестминстерского декана; другой – доктор медицины, представитель коллегии восьмидесяти; третий – доктор истории и гражданского права, представитель Грехемской коллегии. На этих трех экспертов in omni re scibili[153] был возложен надзор за речами, произносимыми публично на всей территории ста тридцати приходов Лондона, семидесяти трех приходов Мидлсекского графства, а заодно уж и пяти саутворкских. Эти богословские судилища существуют в Англии и теперь, и они беспощадно расправляются с провинившимися. 23 декабря 1868 года решением Арчского суда, получившим утверждение тайного совета лордов, его преподобие Маконочи был приговорен к порицанию и возмещению судебных издержек за то, что зажег свечи на простом столе. Богословие шутить не любит.

Итак, в один прекрасный день Урсус получил от трех ученых докторов письменный вызов в суд, который, к счастью, был вручен ему лично, так что он мог сохранить дело в тайне. Не говоря никому ни слова, он отправился по этому вызову, трепеща при мысли, не дало ли что-нибудь в его поведении повод заподозрить его, Урсуса, в какой-то дерзости. Для него, столько раз советовавшего другим помалкивать, это было жестоким уроком. Garrule, sana te ipsum[154].