Елизавета, охотно говорившая по-латыни, спрашивала обычно у Темфилда из Колея в Беркшире, тогдашнего заведующего отделом Джетсон, когда он вручал ей выброшенные морем послания:

– Quid mihi scribit Neptunus? (Что пишет мне Нептун?)

Ход был проделан. Термит добился своего. Баркильфедро проник к королеве.

Это было именно то, к чему он стремился.

Чтобы создать свое благополучие?

Нет.

Чтобы разрушить благополучие других.

Это гораздо приятнее.

Вредить ближнему – высшее наслаждение.

Далеко не всем дано испытывать смутное, но необоримое желание причинять другому вред, ни на минуту не забывая об этом желании. Баркильфедро был удивительно настойчив. В осуществлении своих замыслов он отличался мертвой хваткой бульдога. Он испытывал мрачное удовлетворение от сознания собственной непреклонности. Только бы чувствовать в своих руках добычу или хотя бы знать, что зло будет причинено неизбежно, – большего ему не требовалось.

Он готов был сам дрожать от холода, лишь бы заморозить другого. Быть злым – роскошь. Человек, который слывет бедным, да и на самом деле беден, обладает одним сокровищем, от которого он не откажется ни за какие блага; это – сокровище – его злоба. Все дело в удовлетворении, которое испытываешь, сыграв с кем-нибудь скверную шутку. Эта радость дороже денег. Чем хуже для жертвы, тем лучше для шутника. Кэтсби, сообщник Гая Фокса[106] в пороховом заговоре папистов, говорил: «Я и за миллион фунтов стерлингов не отказался бы от радости увидеть, как взлетит на воздух парламент».

Кто такой Баркильфедро? Человек самый ничтожный и самый ужасный. Завистник.

При дворе зависть всегда находит применение. Там много наглецов, бездельников, богатых, жадных до сплетен лодырей, искателей соломинки в чужом глазу, злопыхателей, осмеянных насмешников, глупых остряков – и все они нуждаются в услугах завистника.

Как отрадно послушать хулу на своего ближнего!

Из завистников выходят шпионы.

Между врожденной страстью – завистью – и развившимся в обществе особым ремеслом – шпионством – есть большое сходство. Шпион, как собака, выслеживает добычу для других; завистник, как кошка, выслеживает ее для себя.

Звериный эгоизм – вот существо завистника.

Баркильфедро обладал и другими особенностями: он был скромен, скрытен, но всегда ставил себе определенную цель. Он все хранил про себя и копил в себе злобу. Великая низость идет об руку с великим тщеславием. К Баркильфедро благоволили те, кого он забавлял, остальные ненавидели его. Но он чувствовал, что ненавидящие относятся к нему с пренебрежением, а благосклонные – с презрением.

Он постоянно сдерживал себя. Под личиной враждебной покорности в нем кипели оскорбленные чувства. Он возмущался, как будто негодяи имеют право на негодование. Ярость, не дававшая ему ни минуты покоя, никогда не проявлялась у него внешне. Он был способен вынести любые оскорбления. Его терзали мрачные порывы злобы и пожирал вечно тлевший в его душе огонь, но никто об этом не догадывался. Втайне Баркильфедро был холерик, но он всегда улыбался. Он был обходителен, услужлив, учтив и угодлив. Он кланялся всем и каждому. Малейшее дуновение ветра пригибало его к земле. Легко добиться счастья тому, у кого вместо позвоночного столба гибкая тростинка.

Таких скрытных и ядовитых людей больше, чем мы думаем. Они зловеще шныряют вокруг нас. Зачем они существуют на свете? Мучительный вопрос! Его постоянно задает себе мечтатель и никогда не разрешает мыслитель. Поэтому печальные взоры философов неизменно устремлены на ту сумрачную вершину, которую именуют роком и с высоты которой огромный призрак зла бросает на землю пригоршни змей.

У Баркильфедро было тучное тело и худое лицо. На жирном туловище узкая головка. У него были короткие плоские рубчатые ногти, узловатые пальцы, жесткие волосы, широко расставленные глаза, лоб преступника, широкий и низкий, нависшие брови скрывали выражение его раскосых глаз. Длинный острый горбатый нос почти соприкасался со ртом. Если бы облачить Баркильфедро в одежду римских императоров, он был бы похож на Домициана. Его желтое лицо казалось вылепленным из какой-то клейкой массы, а неподвижные щеки – из воска; множество продольных и поперечных морщин свидетельствовало о всевозможных пороках; у него была широкая нижняя челюсть, тяжелый подбородок и большие мясистые уши. Когда он молчал, из-под верхней губы, приподнятой острым углом, виднелись два зуба. Казалось, эти зубы смотрят на вас. Ведь зубы могут смотреть, так же как глаза – кусаться.

Терпеливость, сдержанность, умеренность, осторожность, скромность, любезность, уступчивость, мягкость, вежливость, трезвость и целомудрие – все эти добродетели дополняли и завершали образ Баркильфедро. То, что он обладал этими добродетелями, было клеветой на них.

За короткое время Баркильфедро прочно обосновался при дворе.

Inferi[107]

Обосноваться при дворе можно двояким способом: либо на облачных высотах – тогда вы окружены ореолом величия, либо в грязи – и тогда в ваших руках сила.

В первом случае вы пребываете на Олимпе, во втором – располагаетесь в гардеробной.

Обитатель Олимпа повелевает только громами; тот, кто живет при гардеробной, – полицией.

В гардеробной можно увидеть все атрибуты королевской власти, а иногда – ибо гардеробная место предательское – и орудия кары. Тут находят свою смерть Гелиогабалы. В подобных случаях гардеробная называется отхожим местом.

Но обыкновенно гардеробная менее трагична. Альберони восхищается здесь герцогом Вандомским[108], и коронованные особы охотно дают здесь аудиенции. Она заменяет собою тронную залу. Людовик XIV принимал в ней герцогиню Бургундскую. Филипп V восседал там рядом с королевой. В королевскую гардеробную получает доступ и священник. Иногда она становится отделением исповедальни.

Вот почему, занимая при дворе самое незаметное положение, можно сделать карьеру. И неплохую карьеру.

Если вы хотите быть великим при Людовике XI – будьте Пьером Роганом, маршалом Франции; если хотите быть влиятельным – будьте, как Оливье Леден, цирюльником. Если хотите прославиться при Марии Медичи – будьте канцлером Силлери, если хотите иметь значение – будьте Ганнон, камеристкой. Если вы хотите быть знаменитым при Людовике XV – будьте Шуазелем, министром, если хотите быть грозным – будьте Лебелем[109], лакеем. Бонтан, стеливший Людовику XIV постель, был более могуществен, чем Лавуа, создавший этому королю армии, и Тюренн, доставивший ему столько побед. Отнимите у Ришелье отца Жозефа – и от Ришелье почти ничего не останется. Исчезнет всякая таинственность. Красный кардинал великолепен, серый кардинал страшен. Какая сила кроется в червяке! Все Нарваэсы вкупе со всеми О’Доннелями не могут сделать того, что сделает какая-нибудь сестра Патросиньо.

Первое условие этого могущества – ничтожество. Если вы хотите остаться в силе, будьте незаметны. Будьте ничем. Свернувшаяся кольцом спящая змея – символ бесконечности и вместе с тем нуля.

Такая змеиная удача выпала на долю Баркильфедро.

Он дополз туда, куда стремился.

Плоские паразиты проникают всюду. В кровати Людовика XIV водились клопы, а в его политике действовали иезуиты.

В нашем мире нет ничего несовместимого.

Жизнь напоминает маятник. Тяготеть к чему-либо – значит качаться из стороны в сторону. Один полюс стремится к другому. Франциску I необходим Трибуле, Людовику XV – Лебель. Существует большое сходство между «высшим величием» и крайним ничтожеством.