Слова эти он не выговорил, а прорыдал. В них чувствовались и скорбь и возмущение. Из груди Гуинплена вырывались жалобные стоны, которые привлекли бы голубку, и дикие вопли, способные устрашить льва.

Голосом все менее и менее внятным, прерывающимся почти на каждом слове, Дея ответила:

– Зачем ты говоришь так? Любимый мой! Я верю, что ты сделал бы все, что мог. Час назад мне хотелось умереть, а теперь я уже не хочу. Гуинплен, мой обожаемый Гуинплен! Как мы были счастливы! Бог послал мне тебя, а теперь отнимает. Я ухожу. Ты не забудешь «Зеленый ящик», правда? И свою бедную слепую Дею? Ты будешь вспоминать мою песенку. Не забывай звук моего голоса, не забывай, как я говорила: «Люблю тебя». Я буду возвращаться по ночам и повторять тебе это, когда ты будешь спать. Мы снова встретились, но радость была слишком велика. Это не могло продолжаться. Я ухожу первая, это решено. Я очень люблю моего отца Урсуса и нашего брата Гомо. Вы все добрые. Как здесь душно! Распахните окно! Мой Гуинплен! Я не говорила тебе этого, но однажды я приревновала тебя к женщине, которая приезжала к нам. Ты даже не знаешь, о ком я говорю. Не правда ли? Укройте мне плечи. Мне холодно. А где Фиби и Винос? В конце концов начинаешь любить всех. Нам приятны люди, которые видели нас счастливыми. Чувствуешь к ним благодарность за то, что они были свидетелями нашей радости. Почему все это миновало? Я не совсем понимаю, что произошло за последние два дня. Теперь я умираю. Оставьте на мне это платье. Когда я надевала его, я так и думала, что оно будет моим саваном. Пусть меня похоронят в нем. На нем поцелуи Гуинплена. Как бы мне хотелось жить! Как нам чудесно жилось в нашем возке! Мы пели. Я слышала рукоплескания. Как это было хорошо – никогда не разлучаться! Мне казалось, что мы живем окутанные облаком. Я отдавала себе отчет во всем, отличала один день от другого; несмотря на свою слепоту, я знала, когда наступает утро, потому что слышала голос Гуинплена, и знала, когда наступает ночь, потому что видела Гуинплена во сне. Я чувствовала, что меня окружает нежное, теплое облако, – это была его душа. Мы так долго любили друг друга! Теперь конец, не будет больше песен. Увы. Неужели жизнь кончилась? Ты будешь помнить обо мне, мой любимый?

Голос ее постепенно слабел. Жизнь явно ее покидала, ей уже не хватало дыхания. Она судорожно сжимала пальцы – знак приближения последней минуты. Предсмертное хрипение девушки переходило в лепет ангела.

Она шептала:

– Вы будете вспоминать обо мне, не правда ли? Грустно умирать, зная, что никто не вспомнит о тебе. Иногда я бывала злая. Простите меня, прошу вас. Я уверена, будь на то воля Божья, мы были бы очень счастливы, нам ведь так немного нужно, мой Гуинплен; мы зарабатывали бы себе на жизнь и поселились бы вместе в чужих краях, но Господь не захотел этого. Я не знаю, почему я умираю. Я ведь не жаловалась на свою слепоту, я никого не обижала. Каким счастьем было бы для меня навеки остаться слепой, никогда с тобой не разлучаясь! Как горько расставаться!

Она прерывисто дышала, ее слова угасали одно за другим, точно огоньки, задуваемые ветром. Ее почти не было слышно.

– Гуинплен! – шептала она. – Ты будешь помнить обо мне, правда? Мне это будет нужно, когда я умру! Удержите меня! – вдруг воскликнула она и, помолчав, зашептала: – Приходи ко мне как можно скорее! Даже у Бога я буду несчастной без тебя. Не оставляй меня слишком долго одну, мой милый Гуинплен! Рай был здесь, на земле. Там, наверху, только небо. Я задыхаюсь! Мой любимый! Мой любимый! Мой любимый!

– Сжалься! – крикнул Гуинплен.

– Прощай! – прошептала она.

– Сжалься! – повторил Гуинплен и прильнул губами к прекрасным холодеющим рукам Деи.

Наступила минута, когда она, казалось, перестала дышать.

Вдруг она приподнялась на локтях, глаза ее вспыхнули, и на лице появилась неизъяснимая улыбка.

Ее голос обрел неожиданную звонкость.

– Свет! – воскликнула она. – Я вижу!

Упав навзничь, она вытянулась и застыла на тюфяке.

– Умерла, – сказал Урсус.

Бедный старик, словно придавленный тяжестью отчаяния, припал лысой головой к ногам Деи и, рыдая, зарылся лицом в складки ее одежды. Он лишился сознания.

Гуинплен был страшен.

Он вскочил на ноги, поднял голову и вперил взор в расстилавшееся над ним бескрайнее черное небо.

Потом, никому не видимый – разве только некоему незримому существу, присутствовавшему в этом мраке, – он воздел руки и сказал:

– Иду!

Он направился к борту шхуны, точно притягиваемый каким-то видением.

В нескольких шагах от него расстилалась бездна.

Он шел медленно, не глядя под ноги.

Лицо его было озарено улыбкой, которая была у Деи перед смертью.

Он шел прямо, словно видя что-то перед собой. В глазах у него светился как бы отблеск души, парящей вдалеке.

– Да! – внезапно воскликнул Гуинплен.

Он двигался, словно призрак, подняв руки, откинув голову, и пристально смотрел в одну точку.

Он не спешил, не колебался, ступал твердо и неуклонно, как будто перед ним была не зияющая пропасть, не отверстая могила.

Он шептал:

– Будь спокойна, я иду за тобою. Я хорошо вижу знак, который ты подаешь мне.

Он не сводил глаз с одной точки на небе, в самом зените. Он улыбался.

Небо было черно, звезд не было, но он видел какую-то звезду.

Он шел по палубе.

Еще несколько решительных роковых шагов – и он очутился на самом ее краю.

– Я иду, – сказал он. – Вот и я, Дея!

Палуба была без борта. Перед ним чернела пропасть. Он занес над ней ногу.

И упал.

Ночь была непроглядно темная, место глубокое. Вода поглотила его. Это было безмолвное исчезновение во мраке. Никто ничего не видел и не слышал. Судно продолжало плыть, река по-прежнему катила свои волны.

Немного спустя шхуна вышла в океан.

Когда Урсус очнулся, Гуинплена уже не было. Он увидал только Гомо, стоявшего на краю палубы; волк глядел на море и жалобно выл в темноте.