– Да, – задумчиво прошептал Гуинплен, – рай богачей создан из ада бедняков.

Вошла Дея. Гуинплен взглянул на нее и больше уже ничего не видел. Такова любовь. Вихрь мыслей может на мгновение завладеть нами, но появляется любимая женщина, и сразу исчезает все, что не имеет к ней отношения, а она даже не подозревает, что, быть может, уничтожила в нашей душе целый мир.

Упомянем здесь об одном незначительном обстоятельстве. В «Побежденном хаосе» Дее не нравилось слово monstro («чудовище»), с которым она должна была обращаться к Гуинплену. Иногда, пользуясь своим слабым знанием испанского языка, понятного почти всем в ту эпоху, она самовольно заменяла это слово другим, а именно quiero, что означает «желанный». Хотя Урсус и не возражал против такого изменения текста, но был им недоволен. Он вполне мог бы заявить Дее, как в наши дни Моэссар заявил Виссо: «Ты слишком вольно обращаешься с оригиналом».

«Человек, который смеется» – такова была кличка, под которой Гуинплен приобрел известность. Под этим прозвищем исчезло его настоящее имя, почти никому не известное, так же как исчезло под маской смеха его настоящее лицо. Его популярность тоже была маской.

Между тем его имя красовалось на широкой вывеске, водруженной на передней стенке «Зеленого ящика». Надпись, сочиненная Урсусом, гласила:

«Здесь можно видеть Гуинплена, брошенного в десятилетнем возрасте, в ночь на 29 января 1690 года, злодеями-компрачикосами на берегу моря в Портленде, ставшего взрослым и теперь носящего имя:

Существование наших фигляров походило на существование прокаженных в лепрозории или на блаженную жизнь обитателей некоей Атлантиды. Ежедневно совершался привычный для них переход от шумных выступлений перед ярмарочной толпой к полной отрешенности от внешнего мира. Каждый вечер они покидали этот мир, исчезали, словно мертвецы в могильной сени, а на другой день снова оживали. Актер – это вращающийся фонарь маяка, огонь которого то вспыхивает, то пропадает; для публики он только призрак, только проблеск в этой жизни, где свет постоянно сменяется тьмою.

За выступлением на площади следовало добровольное заточение. Как только кончалось представление и поредевшая толпа зрителей растекалась по улицам, громко выражая свое одобрение, «Зеленый ящик» поднимал откидную стенку, точно крепость – подъемный мост, и общение со всем остальным человечеством прерывалось. По одну сторону находилась вселенная, по другую – передвижной барак, и в этом бараке ярким созвездием сияли свобода, чистая совесть, мужество, самоотверженность, невинность, счастье, любовь.

Ясновидящая слепая и любимый ею урод садились рядом, рука сжимала руку, чело прикасалось к челу, и так, пьянея от взаимной близости, они тихо разговаривали.

У средней части «Зеленого ящика» было двойное назначение: для публики она была сценой, для актеров – столовой.

Урсус, охотно прибегавший к сравнениям, пользовался этим для уподобления средней части фургона «аррадашу» абиссинской хижины.

Урсус подсчитывал выручку, потом садились за ужин. Любовь во всем находит нечто идеальное; когда влюбленные вместе едят и пьют, они получают возможность украдкой обмениваться восхитительными прикосновениями, превращающими каждый глоток в поцелуй. Они пьют эль или вино из одного стакана, как пили бы росу из чашечки одной лилии. Их души напоминают пару грациозных птичек. Гуинплен прислуживал Дее, нарезал ей ломтиками хлеб или мясо, наливал ей чаю, близко наклонялся к ней.

– Гм! – мычал Урсус, но его брюзжание, помимо его воли, переходило в улыбку.

Волк ужинал под столом, не обращая внимания ни на что, кроме своей кости.

Винос и Фиби разделяли общую трапезу, но никого не стесняли своим присутствием. Эти полудикарки, все еще чуждавшиеся людей, говорили между собой по-цыгански.

После ужина Дея вместе с Фиби и Винос удалялась на «женскую половину», Урсус шел привязывать Гомо на цепь под «Зеленым ящиком», а Гуинплен направлялся к лошадям, превращаясь из влюбленного в конюха, подобно гомеровскому герою или паладину Карла Великого. В полночь все уже спало, кроме волка, который, сознавая свою ответственность, время от времени приоткрывал один глаз.

На следующее утро все сходились опять. Завтракали вместе – обычно хлебом, ветчиной и чаем, который в Англии вошел в употребление с 1678 года. Затем Дея, следуя испанскому обычаю и совету Урсуса, находившего, что у нее слабое здоровье, спала несколько часов, между тем как Гуинплен и Урсус делали внутри фургона и на дворе всю ту мелкую работу, которой требует кочевая жизнь.

Лишь в редких случаях покидал Гуинплен «Зеленый ящик», чтобы побродить немного, да и то по пустынным дорогам и безлюдным местам. В городах он выходил лишь ночью, надвинув на глаза широкополую шляпу, чтобы его лицо не примелькалось на улице.

С открытым лицом его можно было видеть только на сцене.

Впрочем, «Зеленый ящик» не слишком часто заглядывал в города; Гуинплен в свои двадцать четыре года еще не видел города больше Пяти Портов. Между тем слава Гуинплена росла. Она уже вышла за пределы простонародья и начинала подниматься выше. Громкая молва о человеке с необычайным лицом, кочующем с места на место и появляющемся неожиданно то здесь, то там, передавалась из уст в уста любителями ярмарочных чудес и охотниками до диковинок. О нем говорили, его искали, спрашивали друг друга: «Где он? Как бы его посмотреть?» «Человек, который смеется» положительно становился знаменитым. Отблеск его славы падал до некоторой степени и на «Побежденный хаос».

И вот однажды Урсус, исполненный честолюбивых замыслов, объявил:

– Надо ехать в Лондон.

В Лондоне в ту пору был всего один мост – Лондонский мост, застроенный домами. Мост этот соединял город с Саутворком – предместьем, узкие улочки и переулки которого, вымощенные галькой из Темзы, казались настоящими теснинами; подобно самому городу, Саутворк представлял собой беспорядочное нагромождение всякого рода построек, жилых домов и деревянных лачуг – подходящей пищей для пожаров: 1666 год это доказал.

Слово «Саутворк» произносили в то время как «Соудрик», а в наши дни произносят приблизительно «Соузуорк». Впрочем, наилучший способ произношения английских имен – это совсем не произносить их. Например, «Саутгемптон» выговаривайте так: «Стпнтн».

Это было время, когда Четэм произносили как Je t’aime[140].

Тогдашний Саутворк походил на нынешний, как Вожирар походит на Марсель. Он был поселком, теперь это город. Однако судоходство процветало в нем и в те времена. В длинную, старую, напоминавшую циклопические сооружения стену над Темзой были вделаны кольца, к которым пришвартовывались речные суда. Стена эта называлась Эфрокской стеной, или Эфрок-стоун. Когда Йорк был еще саксонским, он назывался Эфрок. Согласно преданию, у подножия этой стены утопился какой-то эфрокский герцог. В самом деле, место здесь достаточно глубоко для любого герцога. Даже во время отлива глубина тут была не менее шести брассов. Эта отличная якорная стоянка привлекала к себе морские суда, и старинная пузатая голландская шхуна «Вограат» становилась обычно на причал у Эфрок-стоуна. «Вограат» еженедельно совершала прямой рейс из Лондона в Роттердам и из Роттердама в Лондон. Другие суда отходили по два раза в день в Детфорт, в Гринич или в Гревсенд; они снимались с якоря во время отлива и возвращались вместе с приливом. Переход до Гревсенда занимал шесть часов, хотя расстояние не превышало двадцати миль.