И это потому, что слепая Дея видела его душу.

Философ Урсус это понимал. Он одобрял ослепление Деи:

– Слепой видит незримое.

Он говорил:

– Сознавать – значит видеть.

Глядя на Гуинплена, он бормотал:

– Получудовище, но и полубог.

А Гуинплен был опьянен Деей. Существует глаз невидимый – ум и глаз видимый – око. Гуинплен смотрел на Дею видимыми глазами. Дея была очарована идеальным образом, Гуинплен – реальным. Гуинплен был не просто безобразен, он был ужасен. В Дее он видел свою противоположность. Насколько он был страшен, настолько Дея была прелестна. Он был олицетворением уродства, она – олицетворением грации. Дея казалась воплощенной мечтой, грезой, принявшей материальную оболочку. Во всем ее существе, в ее воздушной фигуре, в стройном и гибком стане, трепетном, как тростник, в ее, быть может, незримо окрыленных плечах, в нежной округлости форм, говорившей о ее поле не столько чувствам, сколько душе, в почти прозрачной белизне ее кожи, в величественном спокойствии незрячего взора, божественно отрешенного от земного, в святой невинности улыбки было нечто, роднившее ее с ангелом. А между тем она была женщиной.

Гуинплен, как мы уже сказали, сравнивал себя с другими; сравнивал он и Дею.

Его жизнь была сочетанием двух непримиримых противоположностей, точкой пересечения двух лучей, черного и белого, шедших снизу и сверху. Одну и ту же крошку могут одновременно клевать два клюва: клюв зла и клюв добра, первый – терзая, второй – лаская. Гуинплен был такой крошкой, атомом; его и терзали и ласкали. Гуинплен был детищем роковой случайности, усложненной вмешательством Провидения. Несчастье коснулось его своим перстом, но коснулось и счастье. Два противоположных удела породили его необычную судьбу. На нем лежало и проклятие и благословение. Он был избранником, отмеченным печатью проклятия. Кто он? Он сам этого не знал. Смотря на себя в зеркало, он видел незнакомца. И незнакомец этот был чудовищем. Гуинплен жил как бы обезглавленным, с лицом, которое он не мог признать своим. Это лицо было безобразно, до того безобразно, что служило предметом потехи. Оно было настолько ужасно, что вызывало смех. Оно было жутко смешным. Человеческое лицо исчезло, как бы поглощенное звериной мордой. Никогда еще все человеческое не было так беспощадно вытравлено на лице, никогда пародия не достигала подобного совершенства, никогда, даже в кошмаре, не возникала такая жуткая осклабившаяся харя, никогда в наружности мужчины не соединялось столько отвратительных черт, способных оттолкнуть женщину; несчастное сердце, скрывавшееся за этой маской и оклеветанное ею, казалось, было обречено на вечное одиночество; такое лицо было для него гробовой доской. Но нет, нет! Там, где исчерпала запас своих средств неведомая злоба, расточила свои дары и незримая доброта. Внезапно подняв из праха поверженного, она придала ему, наряду с отталкивающими чертами, все, что способно привлекать: в риф вложила магнит, внушила другой душе желание устремиться как можно скорее к обездоленному; поручила голубке утешить поверженного, заставила красоту боготворить безобразие.

Для того чтобы это оказалось возможным, красавица не должна была видеть урода. Для счастья было необходимо несчастье. И Провидение сделало Дею слепой.

Гуинплен смутно сознавал себя искупительной жертвой. Но за что преследовала его судьба? Этого он не знал. За что ему пришлось понести кару? Это тоже оставалось загадкой. Над ним, заклейменным навеки, вдруг засиял ореол – вот и все, что он знал. Когда Гуинплен подрос настолько, что стал многое понимать, Урсус прочел и объяснил ему соответствующее место из сочинения доктора Конквеста De denasatis, а из трактата Гуго Плагона – отрывок, начинающийся словами: Nares habens mutila[123]; однако Урсус предусмотрительно воздержался от гипотез и выводов. Возможны были всякие предположения, с известной степенью вероятия удалось бы, пожалуй, установить события, имевшие отношение к детству Гуинплена, но для Гуинплена очевидным было лишь одно – результат. Ему суждено было прожить всю жизнь с клеймом на лице. За что заклеймили его? Ответа на это не было. Безмолвие и одиночество окружали Гуинплена. Все догадки, возникавшие в связи с трагической действительностью, были зыбки и шатки; вполне достоверным представлялся лишь ужасный факт. И вот в эти минуты тяжкой скорби появлялась Дея, словно небесная посредница между Гуинпленом и его отчаянием. Ласковость этой восхитительной девушки, склонявшейся к нему, уроду, трогала, согревала его. Дьявольская маска смягчалась выражением счастливого изумления. Созданный для того, чтобы внушать ужас, он каким-то чудом вызывал восторг и обожание светозарного существа; он, чудовище, чувствовал, что его любовно созерцает звезда.

Гуинплен и Дея составляли отличную пару; эти трогательно-нежные сердца боготворили друг друга. Гнездо и две птички – такова была их история. Они подчинились закону, общему для всего мироздания, состоящему в том, чтобы искать, находить и любить друг друга.

Таким образом, ненависть обманулась в своих расчетах. Преследователи Гуинплена, кто бы они ни были, загадочная вражда к нему, откуда бы она ни исходила, не достигли цели. Его хотели обречь на безысходное отчаяние, а сделали счастливым человеком. Ему нанесли рану, которой суждено было затянуться, его заранее обручили с той, которая должна была пролить на нее целительный бальзам; его скорбь должна была утешить та, которая сама была воплощенной скорбью. Тиски палача незаметно превратились в ласковую руку женщины. Гуинплен был поистине ужасен, но не от природы; таким сделал его человек; мальчика надеялись сперва отлучить от семьи, если только у него была семья, затем от всего человечества; еще ребенком его превратили в развалину, но природа оживила этот обломок, как она вообще оживляет развалины, природа утешила его, как она вообще утешает всех одиноких; природа всегда приходит на помощь обездоленным; там, где уже ничего не осталось, она отдает себя безраздельно, она покрывает руины цветами и зеленью; для камня у нее есть плющ, для человека – любовь.

Глубокое великодушие сокрытых сил природы!

Так жили друг с другом эти два обездоленных существа. Дею поддерживала рука Гуинплена, Гуинплена – доверие Деи.

Сирота опиралась на сироту. Урод опекал калеку.

Двое одиноких нашли друг друга.

Чувство невыразимой благодарности переполняло их сердца. Они благодарили.

Кого?

Таинственную бесконечность.

Чувствовать благодарность – вполне достаточно. У благодарности есть крылья, и она несется туда, куда нужно. Ваша молитва лучше вас знает, куда ей устремиться.

Сколько людей, думая, что молятся Юпитеру, молились Иегове! Скольким верующим в амулеты внимает бесконечность! Сколько атеистов не замечают того, что их доброта и грусть – та же молитва, обращенная к Богу!

Гуинплен и Дея чувствовали благодарность.

Уродство – это изгнание. Слепота – это бездна. И вот изгнанник нашел приют; бездна стала обитаема.

Гуинплен видел, как к нему по воле рока, точно сон наяву, нисходит в потоках света прекрасное белое облако, принявшее образ женщины, лучезарное видение, в котором бьется сердце, и этот призрак, почти облако и в то же время женщина, протягивает к нему руки, это видение целует его, это сердце рвется к нему; Гуинплен забывал о своем уродстве, чувствуя, что он любим; роза пожелала вступить в брак с гусеницей, предугадывая в этой гусенице восхитительную бабочку; отверженный Гуинплен оказался избранником.

Иметь необходимое – в этом все. Гуинплен имел то, что необходимо ему, Дея – то, что необходимо ей.

Унизительное сознание собственного уродства перестало тяготить Гуинплена, оно рассеивалось, сменяясь другими чувствами – упоением, восторгом, верою. А навстречу горькой беспомощности слепой Деи протянулась из окружавшей ее тьмы чья-то рука.