В Англии все законы и обычаи подвергаются незаметному измельчанию и уничтожению. В наше время, повторяем, ни шериф, ни жезлоносец, ни судебный пристав уже не могли бы отправлять свои обязанности так, как они отправляли их прежде. В старинной Англии существовало смешение отдельных видов власти; недостаточная определенность полномочий влекла за собой вторжение в сферу чужой деятельности – явление, в наши дни уже невозможное. Тесной связи между полицией и правосудием ныне положен конец. Наименования должностей сохранились, но функции их стали иными. Нам кажется, что даже самый смысл слова wapentake изменился. Прежде оно обозначало судейскую должность, теперь обозначает территориальное подразделение; прежде так назывался кантональный пристав, ныне же – самый кантон.

В описываемую нами эпоху шериф графства – представитель короля и городской власти – объединял в себе, правда с некоторыми добавочными полномочиями и ограничениями, обязанности двух чиновников, носивших некогда во Франции звание главного гражданского судьи города Парижа и полицейского судьи. Главного судью города Парижа довольно четко характеризует запись в одном из полицейских протоколов того времени: «Господин гражданский судья не враг семейных раздоров, потому что это всегда для него грабительская пожива» (22 июля 1704 года). Что же касается полицейского судьи, особы, опасной многообразием и неопределенностью своих функций, то этот тип нашел себе наиболее полное выражение в личности Рене д’Аржансона[185], в котором, по словам Сен-Симона, сочетались черты трех судей Аида.

Эти судьи, как уже видел читатель, заседали и в Бишопсгейте.

Услыхав, как заскрипела и захлопнулась входная дверь, Гуинплен содрогнулся. Ему показалось, будто эта закрывающаяся за ним дверь была рубежом между светом и мраком, между миром земных радостей и царством смерти, будто все, что освещает и согревает солнце, осталось позади, и он, переступив пределы жизни, очутился где-то вне ее. Сердце у него болезненно сжалось. Что с ним намерены сделать? Что все это значит?

Где он?

Он ничего не видел; его окружала непроглядная тьма. Как только закрылась дверь, он как будто мгновенно ослеп. Оконце тоже захлопнулось. Не было ни отдушины, ни фонаря – обычная мера предосторожности в старинные времена. Запрещалось освещать внутренние ходы тюрьмы, чтобы вновь прибывшие не могли их приметить.

Гуинплен протянул руки и нащупал справа и слева стены; он был в каком-то коридоре. Мало-помалу бог весть откуда просочившийся сумеречный свет, к которому постепенно приспособились глаза Гуинплена, позволил ему различить неясные очертания коридора.

О строгих карательных мерах Гуинплен знал только со слов все преувеличивавшего Урсуса, и теперь ему чудилось, будто его схватила чья-то огромная незримая рука. Ужасно, когда нами распоряжается неведомый нам закон. Можно неизменно сохранять присутствие духа и все-таки растеряться перед лицом правосудия. Почему? Потому, что человеческое правосудие – потемки, и судьи бродят в них ощупью. Гуинплен помнил, что Урсус говорил ему о необходимости хранить молчание; ему хотелось живым вернуться к Дее; он сознавал, что находится во власти произвола, и боялся раздражать тех, от кого он теперь зависел. Иногда желание выяснить положение только ухудшает дело. С другой стороны, все происходившее с ним так тяготило его, что в конце концов он не удержался и спросил:

– Господа, куда вы меня ведете?

Никто ему не ответил.

Сохранение молчания было одним из основных правил при безмолвном аресте, текст нормандского закона не допускал никаких послаблений: A silentiariis ostio praepositis introducti sunt[186].

От этого молчания кровь застыла в жилах Гуинплена. До сих пор он считал себя сильным; он не нуждался ни в чьей поддержке; не нуждаться в поддержке – значит быть необоримым. Он жил в одиночестве, воображая, что одиночество – залог неуязвимости. И вот внезапно он почувствовал на себе гнет некоей ужасной безликой силы. Каким способом бороться с чем-то страшным, жестоким, неумолимым – с законом? Он изнемогал под бременем этой загадки. Неведомый прежде страх закрался к нему в душу, отыскав слабое место в защищавшей его броне. К тому же он совсем не спал и ничего не ел; он еле прикоснулся к чашке чая. Всю ночь он метался в каком-то бреду; его и теперь лихорадило. Его мучила жажда, быть может, и голод. Пустой желудок дурно влияет на наше душевное состояние. Со вчерашнего дня на Гуинплена обрушились одно нежданное событие за другим. Его поддерживало только терзавшее его волнение: не будь урагана, парус висел бы тряпкой. Он чувствовал себя именно таким беспомощным лоскутом, который ветер треплет до тех пор, пока не превратит в лохмотья. Он чувствовал, что силы покидают его. Неужели он упадет без сознания на эти каменные плиты? Обморок – средство защиты для женщин и позор для мужчины. Он старался взять себя в руки и все-таки дрожал.

Он испытывал ощущение человека, у которого почва уходит из-под ног.

Процессия тронулась.

Пошли по коридору.

Никаких предварительных опросов. Никакой канцелярии, никакой регистрации. Тюремное начальство того времени не занималось бумагомаранием. Оно ограничивалось тем, что захлопывало за человеком двери, нередко даже не зная, в чем состоит его вина. Тюрьма довольствовалась тем, что она тюрьма и у нее есть узники.

Коридор был узкий, и шествию пришлось растянуться. Шли почти гуськом: впереди – жезлоносец, за ним – Гуинплен, за Гуинпленом судебный пристав, за судебным приставом – полицейские, двигавшиеся вереницей. Проход сужался все больше и больше: теперь Гуинплен касался локтями стен; в своде, сооруженном из залитого цементом мелкого камня, на равном расстоянии один от другого торчали гранитные выступы, потолок нависал все ниже; приходилось наклоняться, чтобы пройти; бежать по коридору было невозможно. Даже тому, кто вздумал бы спастись бегством, пришлось бы двигаться тут шагом; узкий коридор извивался, как кишка; внутренность тюрьмы так же извилиста, как и внутренности человека. Местами, то направо, то налево, чернели четырехугольные проемы, защищенные толстыми решетками, за которыми виднелись лестницы – одни вели наверх, другие вниз. Дошли до запертой двери – она отворилась, переступили через порог – она снова закрылась; затем встретилась еще одна дверь, тоже пропустившая шествие, потом третья. Двери открывались и закрывались как бы сами собой. Коридор сужался, а свод нависал все ниже и ниже, так что можно было двигаться, только согнувшись. На стенах выступила сырость; со свода капала вода, каменные плиты, которыми был выложен коридор, были покрыты липкой слизью, точно кишки. Какой-то бледный, рассеянный сумрак заменял свет; не хватало воздуха. Но всего страшнее было то, что галерея шла вниз.

Впрочем, заметить это можно было, только внимательно приглядевшись. Отлогий скат в темноте становился чем-то зловещим. Нет ничего чудовищнее неизвестности, которой идешь навстречу, спускаясь по едва заметному склону.

Спуск – это вход в ужасное царство неведомого.

Сколько времени шли они таким образом? Гуинплен не мог бы сказать этого.

Тревожное ожидание, словно прокатный вал, удлиняет каждую минуту до бесконечности.

Вдруг шествие остановилось.

Кругом был непроглядный мрак.

Коридор немного расширился.

Гуинплен услышал рядом с собой звук, похожий на звон китайского гонга – как будто удар в диафрагму бездны.

Это жезлоносец ударил жезлом по металлической плите.

Плита оказалась дверью.

Дверь не поворачивалась на петлях, а поднималась и опускалась наподобие подъемной решетки.

Раздался резкий скрип в пазах, и глазам Гуинплена внезапно предстал четырехугольный просвет.

Это скользнула кверху и ушла в щель, проделанную в своде, железная плита, точь-в-точь как поднимается дверца мышеловки.