Но такие увещания только усиливали любовь Деи и Гуинплена, и Урсус удивлялся своей неудаче, подобно человеку, который сказал бы себе:

– Странная вещь, сколько я ни лью масла в огонь, никак его не погасишь!

Желал ли он погасить или хотя бы только охладить их сердечный жар? Конечно нет. Если бы это удалось, он очень бы огорчился. В глубине души любовь, бывшая для них пламенем, а для него теплом, восхищала его.

Но надо же иногда побранить то, что нас очаровывает. Такое брюзжанье и называют благоразумием.

Урсус был для Гуинплена и Деи почти отцом и матерью. Ворча себе под нос, он вырастил их; поругивая, вскормил. Так как после усыновления двух детей возок стал тяжелее, Урсусу пришлось чаще впрягаться рядом с Гомо.

Надо заметить, однако, что через несколько лет, когда Гуинплен подрос, а Урсус постарел, наступила очередь Гуинплена возить Урсуса.

Наблюдая за подрастающим Гуинпленом, Урсус предрек уроду его будущее.

– О твоем богатстве позаботились, – сказал он ему.

Семья, состоявшая из старика, двух детей и волка, странствуя, сплачивалась все тесней и тесней.

Бродячая жизнь не помешала воспитанию детей. «Скитаться – значит расти», – говорил обыкновенно Урсус. Так как Гуинплен был явно предназначен для того, чтобы его «показывали на ярмарках», Урсус сделал из него хорошего фигляра, вкладывая в своего ученика всю премудрость, какую только тот мог воспринять. Иногда, глядя в упор на чудовищную маску Гуинплена, он бормотал: «Да, начато было совсем неплохо». И он стремился завершить начатое, дополняя воспитание Гуинплена философскими и научными познаниями.

Нередко он говорил Гуинплену:

– Будь философом. Мудрец неуязвим. Взгляни на меня, я никогда не плакал. А все потому, что я мудрец. Неужели ты думаешь, что, если бы я захотел, у меня не нашлось бы повода для слез?

В монологах Урсуса, которым внимал только волк, были такие слова:

– Гуинплена я научил всему, в том числе и латыни, Дею же – ничему, ибо музыка в счет не идет.

Он выучил их обоих петь. Сам он недурно играл на маленькой старинной флейте, а также на рылях, которые хроника Бертрана Дюгесклена называет «инструментом нищих» и изобретение которых послужило толчком к развитию симфонической музыки. Эти концерты привлекали публику. Урсус показывал ей свои многострунные рыли и пояснял:

– По-латыни это называется organistrum.

Он обучил Дею и Гуинплена пению по методе Орфея и Эгидия Беншуа. Не раз прерывал он свои уроки восторженным возгласом:

– Орфей – певец Греции! Беншуа – певец Пикардии!

Эта сложная, тщательная система воспитания все же не настолько поглощала досуг детей, чтобы помешать им любить друг друга. Они выросли, соединив свои сердца, подобно тому как два посаженных рядом деревца со временем соединяют свои ветви.

– Все равно я их поженю, – бормотал Урсус.

А про себя брюзжал:

– Надоели они мне со своей любовью.

Прошлого, даже того, о котором они могли помнить, не существовало ни для Гуинплена, ни для Деи. Они знали то, что им сообщил Урсус. Они звали Урсуса отцом.

У Гуинплена сохранилось лишь одно воспоминание раннего детства: нечто вроде вереницы демонов, пронесшихся над его колыбелью. У него осталось впечатление, будто чьи-то уродливые ноги топтали его в темноте. Было ли то нарочно или случайно, этого он не знал. Ясно, до малейших подробностей помнил Гуинплен трагические происшествия ночи, когда его покинули на берегу моря. Но в ту ночь он нашел малютку Дею – эта находка превратила для него страшную ночь в лучезарный день.

Память у Деи была окутана еще более густым туманом, чем у Гуинплена. Она смутно помнила свою мать как что-то холодное. Видела ли она когда-нибудь солнце? Быть может. Она старалась оживить пустоту, оставшуюся позади нее. Солнце? Что это такое? Ей смутно припоминалось что-то яркое и теплое; его место занял теперь Гуинплен. Они говорили между собой шепотом. Нет никакого сомнения, что воркование – самое важное занятие на свете. Дея говорила Гуинплену:

– Свет – это твой голос.

Однажды Гуинплен, увидев сквозь кисейный рукав плечо Деи и не устояв, прикоснулся к нему губами. Безобразный рот и такой чистый поцелуй! Дея почувствовала величайшее блаженство. Ее щеки зарделись румянцем. Под поцелуем чудовища заря занялась на этом погруженном в вечную тьму прекрасном челе. А Гуинплен задохнулся от чего-то, похожего на ужас, и не мог удержаться, чтобы не взглянуть на райское видение – на белизну груди, показавшейся под косынкой.

Дея подняла рукав и, протянув Гуинплену обнаженную выше локтя руку, сказала:

– Еще!

Гуинплен спасся бегством.

На следующий день игра возобновилась – правда, с некоторыми вариантами. Восхитительное погружение в сладостную бездну, именуемую любовью!

Это и есть те радости, на которые Господь Бог, как старый философ, взирает с улыбкой.

Порою Гуинплен упрекал себя. Счастье вызывало в нем нечто вроде угрызений совести. Ему казалось, что, позволяя любить себя этой девушке, которая не может его видеть, он обманывает ее. Что сказала бы она, если бы внезапно прозрела? Какое отвращение почувствовала бы к тому, что так ее привлекает! Как отпрянула бы от своего страшного магнита! Как вскрикнула бы, закрыв лицо руками! Как стремительно убежала бы! Тягостные сомнения терзали его. Он говорил себе, что он, чудовище, не имеет права любить. Гидра, боготворимая светилом! Он считал долгом открыть истину этой слепой звезде.

Однажды он сказал Дее:

– Знаешь, я очень некрасив.

– Я знаю, что ты прекрасен, – возразила она.

Он продолжал:

– Когда ты слышишь, как все смеются, знай, что это смеются надо мной, потому что я уродлив.

– Я люблю тебя, – сказала Дея и, помолчав, прибавила: – Я умирала – ты вернул меня к жизни. Когда ты здесь, я ощущаю рядом с собою небо. Дай мне твою руку: я хочу коснуться Бога!

Их руки, найдя одна другую, соединились. Оба не проронили больше ни слова; они молчали от полноты взаимной любви.

Урсус, нахмурившись, слушал этот разговор. На другое утро, когда они сошлись все трое, он сказал:

– Да ведь и Дея некрасива.

Эта фраза не достигла цели. Дея и Гуинплен пропустили ее мимо ушей. Поглощенные друг другом, они редко вникали в сущность изречений Урсуса. Мудрость философа пропала даром.

Однако на этот раз предостерегающее замечание Урсуса: «Дея некрасива» – изобличало в этом книжном человеке известное знание женщин. Гуинплен, открыв правду, допустил неосторожность. Сказать всякой другой женщине, всякой другой слепой, кроме Деи: «Я очень некрасив», – было опасно. Быть слепой и сверх того влюбленной – значит быть слепой вдвойне. В таком состоянии с особенной силой пробуждается мечтательность. Иллюзия – насущный хлеб мечты; отнять у любви иллюзию – все равно что лишить ее пищи. Для возникновения любви необходимо восхищение как душой, так и телом. Кроме того, никогда не следует говорить женщине ничего такого, что ей трудно понять. Она начинает над этим задумываться, и нередко мысли ее принимают дурной оборот. Загадка разрушает цельность мечты. Потрясение, вызванное неосторожно оброненным словом, влечет за собою глубокую трещину в том, что уже срослось. Иногда, неизвестно почему, вероятно под влиянием случайно брошенной фразы, в сердце постепенно водворяется пустота. Любящее существо замечает, что уровень его счастья понизился. Нет ничего страшнее этой медленной утечки чувства сквозь стенки треснувшего сосуда.

К счастью, Дея была вылеплена из другой глины и резко отличалась от прочих женщин. Это была редкая натура. Хрупким было только тело, но не сердце Деи. Основой ее существа было божественное постоянство в любви.