Две скорби, поглотив одна другую, вознеслись в идеальный мир. Двое обездоленных признали друг друга. Двое ограбленных соединились, чтобы обогатить друг друга. Каждого связывало с другим то, чего он был лишен. Чем был беден один, тем был богат другой. В несчастье одного заключалось сокровище другого. Не будь Дея слепа, разве избрала бы она Гуинплена? Не будь Гуинплен обезображен, разве он предпочел бы Дею другим девушкам? Она, вероятно, не полюбила бы урода, так же как он – увечную. Какое счастье для Деи, что Гуинплен был отвратителен! Какая удача для Гуинплена, что Дея была слепа! Если бы не горестное сходство их неотвратимо жестокой участи, союз между ними был бы невозможен. В основе их любви лежала насущная потребность друг в друге. Гуинплен спасал Дею, Дея спасала Гуинплена. Столкновение двух горестных судеб вызвало взаимное тяготение. Это было объятие двух существ, поглощенных пучиной. Нет ничего более сближающего, более безнадежного, более упоительного.

Гуинплен постоянно думал:

«Что бы сталось со мной без нее!»

Дея постоянно думала:

«Что бы сталось со мной без него!»

Двое изгнанников обрели родину; два непоправимых несчастья, клеймо Гуинплена и слепота Деи, соединив их, стали для обоих источником радости. Им ничего не надо было, кроме их близости, они не представляли себе ничего вне ее: говорить друг с другом было для них наслаждением, находиться рядом – блаженством; каждый непрерывно следил за малейшим душевным движением другого, и они дошли до полного единства мечтаний: одна и та же мысль возникала одновременно у обоих. При звуке шагов Гуинплена Дее казалось, что она слышит поступь божества. Они прижимались друг к другу в некоем звездном полумраке, полном благоуханий, грез, музыки, ослепительных архитектурных форм; они принадлежали друг другу; они знали, что навсегда связаны общими радостями и восторгами. Что за странный рай, созданный двумя отверженными!

Они были невыразимо счастливы.

Свою преисподнюю они превратили в небо: таково твое могущество, любовь!

Дея слышала смех Гуинплена; Гуинплен видел улыбку Деи.

Так было достигнуто идеальное блаженство, обретена полная радость жизни, разрешена таинственная проблема счастья. И кем? Двумя обездоленными.

Для Гуинплена Дея была сиянием. Для Деи Гуинплен был присутствием высшего существа. Такое присутствие – глубокая тайна, сообщающая незримому божественные свойства и порождающая другую тайну – доверие. Во всех религиях одно лишь доверие непреложно, но этой непреложности вполне достаточно: безграничное существо, без которого верующие не могут обойтись, пребывает невидимым, однако они чувствуют его.

Гуинплен был божеством Деи.

Иногда, в порыве любви, она опускалась перед ним на колени, точно прекрасная жрица, поклоняющаяся идолу в индийской пагоде.

Представьте себе бездну и среди этой бездны светлый оазис, а в нем два изгнанных из жизни существа, ослепленных друг другом.

Ничто не могло быть чище этой любви. Дея не знала, что такое поцелуй, хотя, быть может, и желала его, ибо слепота, особенно у женщин, не исключает грез: как бы слепая ни страшилась прикосновений неведомого, она не всегда избегает их. Что же касается Гуинплена, то трепетная молодость пробуждала в нем задумчивость; чем сильнее было опьянение, тем застенчивее он становился; он мог бы все себе позволить с этой подругой детства, с этой девушкой, не ведавшей греха, так же как она не ведала, что такое свет, с этой слепой, видевшей только одно – что она обожает его. Но он счел бы воровством взять то, что она отдала бы ему по неведению; с чувством грустного удовлетворения он соглашался любить ее лишь бесплотной любовью, а сознание своего уродства приводило его к еще более высокому целомудрию.

Эти счастливцы жили в идеальном мире. Там они были супругами на расстоянии, подобно небесным светилам. Они обменивались в лазури эманацией, которая в бесконечности есть притяжение, а на земле – пол. Они дарили друг другу поцелуи души.

Они всегда жили вместе и не мыслили себе другой жизни. Детство Деи совпало с отрочеством Гуинплена. Они росли как брат и сестра. Долгое время они спали на одной постели, так как в домике на колесах было мало места. Они помещались на сундуке, Урсус на полу, – таков был заведенный порядок. Потом в один прекрасный день – Дея была тогда еще ребенком – Гуинплен почувствовал себя взрослым, и в нем проснулся стыд. Он сказал Урсусу: «Я тоже хочу спать на полу». И вечером растянулся на медвежьей шкуре, рядом со стариком. Дея расплакалась. Она потребовала к себе своего товарища. Но Гуинплен, взволнованный, так как в нем уже зарождалась любовь, настоял на своем. С тех пор он спал на полу вместе с Урсусом. Летом, в теплые ночи, он спал на дворе вместе с Гомо. Дее минуло тринадцать лет, а она все еще не могла примириться с этим. Часто вечером она говорила: «Гуинплен, поди ко мне: я скорее засну». Ей необходимо было чувствовать подле себя Гуинплена для того, чтобы заснуть, и она засыпала спокойным сном невинности. Сознание наготы возникает лишь у того, кто видит себя нагим, поэтому Дея не знала наготы. Аркадская или таитянская невинность. Близость дикарки Деи пугала Гуинплена. Случалось, что Дея, ставшая почти взрослой девушкой, сидела на постели в сорочке, спускавшейся с плеча и открывавшей ее уже ясно обозначавшуюся юную грудь, расчесывала волосы и настойчиво звала к себе Гуинплена. Гуинплен краснел, опускал глаза, не знал, куда спрятаться от этой невинной наготы, что-то бормотал, отворачивался, робел и уходил: порожденный мраком Дафнис обращался в бегство перед погруженной во тьму Хлоей.

Такова была эта идиллия, расцветшая в трагической обстановке.

Урсус говорил им:

– Любите друг друга, скоты вы этакие!

Урсус прибавлял:

– Сыграю я с ними на днях шутку. Женю их.

Урсус излагал Гуинплену теорию любви. Он говорил:

– Любовь! Ты знаешь, как Господь Бог зажигает этот огонь? Он сближает женщину и мужчину, а между ними пристраивает дьявола, так что мужчина наталкивается на дьявола. Одной искры, иными словами, одного взгляда достаточно, чтобы все это запылало.

– Можно обойтись и без взгляда, – отвечал Гуинплен, думая о Дее.

Урсус возражал:

– Простофиля! Разве душам нужны глаза, чтобы смотреть друг на друга?

Иногда Урсус бывал благодушен. Порою Гуинплен, теряя голову от любви к Дее, становился мрачен и избегал Урсуса, как свидетеля. Однажды Урсус сказал ему:

– Не стесняйся! Влюбленный петух не прячется.

– Да, но орел уходит от посторонних взоров, – возразил Гуинплен.

Иногда Урсус бормотал про себя:

– Благоразумие требует вставить несколько палок в колеса Венериной колесницы. Мои голубки слишком горячо любят друг друга. Это может привести к нежелательным последствиям. Предупредим пожар. Умерим пыл этих сердец.

Обращаясь к Гуинплену, когда Дея спала, и к Дее, когда внимание Гуинплена было чем-нибудь отвлечено, Урсус прибегал к такого рода предостережениям:

– Дея! Тебе не следует слишком привязываться к Гуинплену. Жить другим человеком опасно. Эгоизм – самая надежная основа счастья. Мужчины легко уходят из-под власти женщин. К тому же Гуинплен может в конце концов возгордиться. Он пользуется таким успехом! Ты не представляешь себе, какой он имеет успех!

Гуинплен! Такое несоответствие никуда не годится. Чрезмерное уродство с одной стороны и безупречная красота – с другой, над этим стоит призадуматься. Умерь свой пыл, мой мальчик. Не приходи в такой восторг от Деи. Неужели ты серьезно считаешь себя созданным для нее? Взгляни на свое безобразие и на ее совершенство. Подумай, какое расстояние отделяет ее от тебя. У нашей Деи есть все! Какая белая кожа, какие волосы, какие губы – настоящая земляника! А ее ножка! А руки! Округлость ее плеч восхитительна, ее лицо прекрасно. Когда она ступает, от нее исходит сияние. А ее разумная речь, чарующий голос! И при всем том, подумай, ведь она женщина. Она не настолько глупа, чтобы быть ангелом. Ее красота совершенна. Подумай об этом и успокойся.