— Смотри внимательно. Я не просто заставил его светиться от вложенной маны, а вплёл в него саму концепцию света. Он будет светить пару недель, не требуя подпитки. Не потому, что я запер в нём духа света или нечто иное, а потому, что я убедил камень, что его предназначение — светить. Я изменил его историю. Теперь он и есть источник света. И такой эффект может сохраняться куда дольше, чем ты думаешь. Некоторые древние артефакты даже за столетия не «забывают» о своём новом предназначении.

Я смотрел как заворожённый на плетение что словно родное вписалось внутрь этого камня, став с ним единым целым. Это было не просто ремесло. Это было искусство.

— Как? — вырвалось у меня. — Как оно может работать без маны?

— Плетение это не просто узор. Можно сказать что это язык, которым маги общаются с миром, — ответил Кроу, как если бы это было очевидно. — Ты должен перевести желаемое свойство в законченное, идеальное плетение. А затем… не создать его рядом с предметом, а внедрить его. Слой за слоем, нить за нитью, вплетать свою волю в самую сердцевину материи. Это требует невероятной тонкости восприятия. Ты должен чувствовать предмет не как целое, а как совокупность триллионов связей, узоров энергии. И найти среди них те, что можно слегка подправить, чтобы изменить всё. И тут нельзя просто создать одно плетение, а затем просто внедрять его во все предметы подряд. Даже внедрив два абсолютно одинаковых плетения в два одинаковых камня, эффект будет разным. Разумеется, это касается только высшего уровня артефакторики. Ширпотреб можно клепать пачками, если захочешь.

Он протянул мне светящийся камень. Он был тёплым на ощупь, и от него исходило ощущение спокойной, нерушимой уверенности.

— Но перейдём к практике. Ты должен сам всё осознать. Но видя твою чувствительность к магии, думаю, у тебя есть все шансы стать хорошим артефактором. Возьми любой предмет и попробуй прислушаться к нему.

Это звучало невероятно. Но я попробовал. Взял деревянную ложку, закрыл глаза, пытаясь ощутить её. Дерево… Оно было сухим, гладким. Я попытался расширить восприятие, как делал с нитями. Сначала ничего. Потом — смутное ощущение структуры, волокон, пустот. Но не больше. Я попытался создать мысленный образ плетения, добавив к ней базовое свечение. И попробовал наложить его на ложку.

Раздался сухой треск. Ложка в моих руках раскололась пополам, а её края обуглились, будто по ним прошлось пламя.

— Слишком грубо, — констатировал Кроу без упрёка. — Ты не вплетал, ты пытался вбить. Пробуй дальше. И не напитывай плетение маной. Она тут не нужна.

Я выдохнул, отложив обломки, и взял медяк. Монета была холодной, прочной. Я снова сосредоточился, но на этот раз попытался совместить структуру предмета и плетение, найти точки соприкосновения, подстраивая плетение под предмет.

Монета в моей руке дрогнула и будто стала на градус теплее. А саму её окружила лёгкая аура света.

— Ты всё же использовал ману. Впрочем, не удивительно. Я был бы шокирован, если бы у тебя сразу всё получилось. Но даже так, получилось вполне неплохо для начинающего, — одобрительно кивнул Кроу. — Принцип ты уловил. Это — основа. Практикуйся на простом. Пусть даже с маной, начни с простых концепций, после чего переходи к более сложным. Используй базовые плетения из книги, что ты читал, модифицируя их под нужный материал.

Он помолчал, глядя, как я переворачиваю в пальцах тёплую монету.

— Понимаю, что тебе сложно осознать суть подобного. Но именно умение выходить за рамки обычной магии и отличает ремесленника от настоящего волшебника. Но помни, что это знание — опасно, Фауст. Оно стирает грань между волшебством и ремеслом. Ты начнёшь видеть мир как ткань, которую можно перешить. Искушение будет велико. Помни: чем значительнее изменение, тем больше оно требует от тебя и от предмета. И никогда, слышишь, никогда не пытайся вплести концепцию в собственное тело, пока не будешь абсолютно уверен в успехе. А даже если и уверен, то ещё десять раз подумай, стоит ли оно того. Десятки самоуверенных магов так погубили себя.

Его тон был настолько суровым, что я невольно сглотнул и кивнул.

— Вижу, понял, — лицо учителя смягчилось, — Тогда, учитывая твои успехи, я считаю, что ты заслужил поощрение. Следуй за мной.

Он повернулся и вышел из комнаты. Я поспешил за ним. Мы поднялись по главной лестнице, миновали несколько знакомых этажей с лабораториями и жилыми помещениями, и продолжили путь вверх, туда, куда я ещё никогда не заходил. Лестница закручивалась в узкую спираль, стены стали ещё древнее, камень — темнее. Наконец, мы оказались перед высокой дубовой дверью, украшенной не резьбой, а… живыми, вплетёнными в дерево ветвями плюща, которые тихо шевелились, словно ощущая наше присутствие.

Кроу положил ладонь на центр двери. Плющ отступил, ветви сплелись в сложный узор, похожий на печать, дверь бесшумно отъехала в сторону.

За ней открылось пространство, от которого у меня перехватило дыхание.

Библиотека!

Это слово было слишком мелким, чтобы описать то, что я увидел. Это был лес из знаний. Бесконечные стеллажи из тёмного дерева уходили ввысь, теряясь где-то в вышине. Множество шкафов с книгами застилали обзор. В воздухе витал знакомый и столь приятный для меня запах старых фолиантов, пергамента и кожи. Тишина здесь была особой — не мёртвой, а насыщенной, густой, как будто сами книги тихо перешёптывались страницами.

— Моя личная библиотека, — сказал Кроу, и в его голосе прозвучала редкая нота гордости, смешанной с грустью. — Собранное с великим трудом. Многие фолианты достались мне не иначе чем чудом.

Мысли об этом тут же отошли на второй план. Я стоял как вкопанный, пытаясь охватить взглядом это бесконечное богатство. Сотни томов, свитков и даже глиняные таблички в отдельных застеклённых нишах.

— Я открыл тебе сюда доступ, — продолжил архимаг, нарушая моё оцепенение. — Но с ограничениями. Первые пять ярусов — твои. Там основы: теория магии всех известных школ, история, алхимия, элементализм, базовые бестиарии, математика, астрономия, философия. Всё, что нужно для фундаментального образования мага. Выше — разделы по специализациям. Туда тебе путь закрыт. Пока. Открывать их можно только с моего явного разрешения и после прохождения определённых испытаний на стабильность разума и силу воли. Некоторые книги там… активны. И голодны. Уж поверь, некоторые маги достаточно безумны, чтобы наделить книгу разумом, только для того, чтобы больше никто не смог её прочесть.

Он посмотрел на меня, и его взгляд стал тяжёлым, полным неподдельной серьёзности.

— Я даю тебе этот доступ не просто как ученику. Я даю его тому, кто видит в магии не просто инструмент власти, а путь познания. Твоё рвение к теории, пусть и идущее рука об руку с желанием всё немедленно применить, это доказывает. И не думай, что если я не дал доступ ко всему, то не доверяю тебе. Скорее уж опасаюсь за тебя. Многие тексты здесь не предназначены для обычных глаз. Некоторые из них буквально прокляты. Частенько посмертно. Так что к ним получишь доступ, когда я буду уверен, что ты сможешь их обуздать.

Я кивнул, не в силах отвести глаз от полок. Внутри меня бушевал ураган эмоций. Восторг, благоговение, жадное, всепоглощающее любопытство. Это было сокровище, по сравнению с которым груды золота казались булыжниками. Каждая книга здесь была дверью в новую вселенную понимания. Я чувствовал, как меня буквально тянет к ближайшему стеллажу, рука сама потянулась к корешку старого тома в синей коже.

Но я помнил слова учителя. И помнил, что нужно держать себя в руках. Я сделал глубокий вдох, заставил дрожь в пальцах утихнуть и медленно выдохнул. На моём лице должна была оставаться лишь почтительная внимательность, а не восторг фанатика.

— Я… понимаю, учитель, — сказал я, максимально сдерживая волнение. — Это огромная ответственность. Я буду осторожен. И… спасибо.

Кроу пристально посмотрел на меня, словно ища следы наигранности. Потом его взгляд смягчился, и в уголках глаз обозначились лучики морщин — подобие улыбки.