В голове у меня звучит злобный голос: «И хорошо». Если бы кто-то из них не смог защитить Мару и выжил, я бы сам его убил.

По крайней мере, они погибли, пытаясь спасти её. Теперь моя очередь сделать то же самое.

— Мара! — Кричу я сорванным голосом. — Мара!

В ответ — тишина.

Я мечусь по пентхаусу как одержимый, проверяя каждую комнату, каждый угол, все возможные укромные места, где она могла спрятаться от преследователей. Спальня пуста, постель застелена, её книга лежит на тумбочке. В ванной никого нет. В библиотеке тоже, как и в моём кабинете.

Её здесь нет.

— Илья! — Казимир зовёт меня из гостиной, и я вбегаю в комнату и вижу, что он стоит возле дивана.

В руке у него чёрная роза и записка.

Я выхватываю у него записку трясущимися руками и пробегаюсь глазами по клочку бумаги:

Ты вторгся на мою территорию без спроса, Соколов. Поэтому я забрал то, ради чего ты вообще здесь. Посмотрим, хватит ли тебе ума вернуть её.

Роза выпадает у меня из рук. Я не могу дышать. Не могу думать. Ничего не могу сделать, только стою и смотрю на записку, на тела, на пустое место, где должна быть Мара.

Это моя вина. Я оставил её здесь. Я думал, что шестерых будет достаточно. Я думал, что смогу справиться с Сергеем и при этом уберечь её.

Я думал, что всё под контролем.

— Илья. — Рука Казимира на моём плече. — Мы найдём её. Мы вернём её.

Но я почти не слышу его. Всё, о чём я могу думать, это о Кате, о том, как я опоздал тогда, как я не смог защитить того, кто был мне дорог.

Это происходит снова. Тот же кошмар, та же неудача, та же опустошающая потеря.

Я опускаюсь на колени посреди пентхауса, в окружении смерти и тишины, и впервые с шестнадцати лет чувствую, как контроль, на котором я строил всю свою жизнь, рушится на куски.

Мары больше нет.

И я не знаю, смогу ли когда-нибудь вернуть её.

МАРА

Боль.

Это первое, что я чувствую, — пульсирующая боль, которая исходит из затылочной части головы и пульсирует в такт сердцебиению. От каждого толчка меня накрывает волна тошноты, и я с трудом сдерживаю позывы к рвоте.

Я пытаюсь поднять руки, чтобы потрогать голову, но они не слушаются. Что-то не так. Я понимаю, что мои запястья связаны за спиной, и при каждом малейшем движении что-то острое врезается в кожу. Стяжки, — отстранённо понимаю я и перестаю дёргаться, вспомнив, что где-то читала, что чем сильнее пытаешься освободиться, тем туже они затягиваются.

Глаза тяжёлые, будто под коркой чего-то. Я заставляю себя открыть их, моргая в темноте. Не в полной темноте, понимаю я через мгновение. Откуда-то просачивается свет, тусклый и серый, его достаточно, чтобы различить очертания, но не детали.

Где я?

Этот вопрос вызывает поток воспоминаний, обрывочных и бессвязных. Пентхаус. Читаю на диване. Илья уходит. Потом... что? Я собиралась заварить чай. Я зашла на кухню и...

Выстрелы. Крики. Голос Дмитрия обрывается на полуслове.

Дверь взрывается.

Люди в чёрном, в тактической экипировке. Я бросилась в спальню, но их было слишком много. Меня схватили. Что-то острое укололо меня в шею. Мир накренился, и ноги подкосились.

А потом ничего.

Я заставляю себя сосредоточиться на том, что меня окружает, продираясь сквозь туман в голове. Я сижу на бетоне, прислонившись спиной к чему-то металлическому — возможно, к опорной балке. В воздухе пахнет ржавчиной и старым маслом, а ещё плесенью и гнилью. «Склад», — думаю я, чувствуя, как в груди что-то сжимается от боли при воспоминании о том, как в последний раз я была в таком месте — с Ильёй. В том, что происходит со мной сейчас, нет ничего возбуждающего. Страх вполне реален, и в нём нет ни капли желания, которое могло бы превратить происходящее в нечто иное, кроме ужаса.

У меня болят плечи от того, что руки были стянуты за спиной неизвестно сколько времени. Ноги онемели, и когда я пытаюсь пошевелиться, по ним словно пробегают иголки. На мне всё та же одежда, что и раньше, — леггинсы и свободная футболка, но ноги босые. Должно быть, они забрали мою обувь. На складе очень холодно, и я дрожу, чувствуя, как по коже бегут мурашки.

Я снова осторожно проверяю стяжки, стараясь не шуметь. Я уже понимаю, что они не поддадутся, и меня охватывает дурнота.

Откуда-то слева доносится тихий стон, и я замираю.

Я не одна.

Я медленно поворачиваю голову, не обращая внимания на резкую боль, и всматриваюсь в темноту. В десяти футах от меня ещё одна фигура, тоже привязанная к опорной балке. Когда глаза привыкают к темноте, я могу разглядеть больше деталей: длинные светлые волосы, дорогая одежда, стройная фигура.

Женщина шевелится, и я слышу ещё один стон, на этот раз более осознанный, как будто она просыпается.

— Эй? — Шепчу я хриплым голосом. В горле словно наждачная бумага.

Фигура замирает. Затем медленно поднимает голову, и даже в тусклом свете я узнаю её.

Это Светлана.

Какое-то время мы просто смотрим друг на друга. Её глаза широко раскрыты, тушь под ними размазалась, её обычно идеальные волосы спутаны и растрёпаны. Она выглядит такой же растерянной, как и я, но когда на её лице появляется понимание, выражение её лица становится жёстким.

— Ты, — шипит она, и в её голосе слышится яд. — Конечно, это ты.

У меня нет сил терпеть враждебность, которую она излучает.

— Где мы?

— Откуда мне знать? — Она, морщась, пытается освободиться от пут. — Это твоя вина. Если бы Илья не был одержим тобой, если бы ты не...

— Моя вина? — Обвинение рассеивает мой туман. — Я ни о чём таком не просила. Я не просила, чтобы меня забирали, и уж точно не просила быть здесь, с тобой.

— Нет, ты просто попросила, чтобы тебя держали в его пентхаусе, как домашнюю зверушку, пока мы все разбираемся с последствиями его рассеянности. — Её голос слегка дрожит. — Ты хоть представляешь, что натворила? Чего мне стоило твоё присутствие в его жизни?

Я хочу возразить, оправдаться, но правда в том, что я не знаю, чего ей стоило моё присутствие. Я ничего не знаю о мире Ильи, кроме того, что видела и пережила в тех местах, где он меня держал. Я такая же заложница обстоятельств, как и она.

— Я этого не выбирала, — тихо шепчу я. — Ничего из этого.

Светлана горько усмехается.

— Никто из нас этого не выбирал.

Мы замолкаем, и я снова расстёгиваю молнию, зная, что это бесполезно, но чувствуя, что не могу просто сидеть и ждать, что будет дальше. Я слышу её дыхание, хриплое и неровное, и мне интересно, плачет ли она или просто старается не делать этого.

— Ты знаешь, кто нас похитил? — Спрашиваю я через некоторое время.

Она качает головой.

— Нет. Понятия не имею. Если мы обе здесь, то, полагаю, это как-то связано с Ильёй. — Она ёрзает, и я слышу, как скрипит пластик её стяжек. — Какая-то бандитская хрень, которая не имеет к нам никакого отношения, но из-за которой нас всё равно могут убить. — Она облизывает губы, и этот звук громко раздаётся в тишине. — Думаю, это тот, кто заправляет в этой части Нью-Йорка, кто-то из соперников Ильи, и он не в курсе, что Илья разорвал наши отношения. Наверное, я для него рычаг давления. — Она фыркает, и в этом звуке слышится безнадёжность. — Чертовски сомнительный рычаг.

Я думаю об Илье, о том, как он ушёл сегодня вечером, не сказав, куда идёт и зачем. Что бы ни случилось дальше, моя решимость не отдаваться ему, пока он не начнёт доверять мне в ответ, только крепнет. Я должна была понять, что он задумал. Я должна была что-то знать о том, что происходит, тогда я не сидела бы сейчас в темноте на складе в полном одиночестве. По крайней мере, у меня были бы знания, которыми я могла бы вооружиться.

Я хочу верить, что для Ильи я значу так много, что он сделает всё, чтобы вернуть меня. Но другая часть меня — та, что помнит его холодность, отстранённость, нежелание впускать меня в свою жизнь, — задаётся вопросом, не являюсь ли я для него просто очередным трофеем. Что-то ценное, что было украдено, но не является чем-то незаменимым.