Меня ещё никогда не брали так жёстко, так полностью подчиняя себе, и я знаю, что я его.

Он подаётся вперёд, а я вздрагиваю и хватаюсь за него, он вытаскивает пальцы из моей сжимающейся киски, и засовывает их мне в рот, а его губы находят мою шею, впиваются в неё, пока его член пульсирует внутри меня.

— Моя, — снова рычит он мне в ухо, а затем отстраняется, оставляя на моей шее след, который я чувствую, и смотрит на меня сверху вниз, всё ещё находясь во мне.

Я вся в поту и сперме, вся в нём, чувствую его вкус и молча киваю.

— Я твоя, — шепчу я и чувствую, как он снова пульсирует внутри меня.

Он медленно выходит из меня, застёгивает ширинку и поправляет мои трусики. На мгновение он обхватывает мою киску, прижимая пальцы к дырочкам, которые он заполнил, а затем тянется за моими джинсами и одевает меня с нежностью, от которой на глаза наворачиваются слёзы. Я измотана, полностью обессилена и удивляюсь, когда Илья не поднимает меня на ноги, а заключает в объятия.

— Хорошая девочка, — шепчет он, наклоняясь, чтобы поцеловать меня в лоб. — Пойдём домой.

Он выходит со склада, прижимая меня к груди, и я думаю только о том, что, если не найду способ избавить нас обоих от этой зависимости, я проведу так всю оставшуюся жизнь...

Добровольной пленницей, умоляющей о новой дозе.

МАРА

Склад исчезает позади нас, когда мы едем обратно в город, к пентхаусу и тому, что будет дальше. Я сажусь на пассажирское сиденье, моё тело всё ещё пульсирует от последствий того, что мы пережили.

Я смотрю на него, на его профиль в тусклом свете машины, и вижу в нём удовлетворение. Уверенность. Осознание того, что он победил.

Я могла бы позволить ему победить. Я могла бы перестать бороться.

Это было бы очень приятно. Он бы доставлял мне удовольствие. Он сам мне об этом сказал, ещё на складе. Я была бы избалованной, изнеженной зверушкой, получающей непристойное удовольствие в обмен на моё добровольное подчинение.

Может, он прав. Может, я всегда этого хотела. Может, всё моё сопротивление, вся моя борьба, все попытки сохранить независимость — всё это было лишь попыткой защититься от осознания того, кто я на самом деле.

Когда мы возвращаемся в пентхаус, Илья относит меня в гостевую комнату и усаживает на край раковины, а сам начинает набирать ванну. Я вспоминаю ту ночь, когда он привёл меня сюда из художественной галереи, и смотрю, как он плавно двигается по комнате, добавляя в ванну масла, а потом возвращается ко мне и встаёт между моих ног.

— Ты была идеальна, — шепчет он, убирая волосы с моего лица и целуя меня в лоб, нос и губы. — Мой безупречный бриллиант.

Он начинает меня раздевать, и я не сопротивляюсь. Ванна манит меня, как сирена, и я смотрю, как она наполняется, и лишь мгновение спустя понимаю, что, раздев меня догола, Илья тоже снимает с себя одежду.

Он поднимает меня со стойки и заходит в ванну, погружая нас обоих в горячую, шелковистую воду, прижимая меня спиной к своей груди.

— Я могу быть нежным, — шепчет он мне на ухо, тянется за тряпкой, намыливает её и начинает водить по моей груди, животу, спускаясь к нежной плоти между бёдер, чтобы смыть сперму. — Я могу позаботиться о тебе во многих смыслах, Мара. Я могу дать тебе всё.

Всё, кроме себя, смутно думаю я, пока его руки в сонном ритме скользят по моему телу, убаюкивая меня в его объятиях. Я чувствую, как его член напрягается у меня за спиной, но он не пытается снова меня трахнуть, а ласкает меня так нежно, как никто до него не ласкал.

— С тобой мне хочется быть нежным, — выдыхает он, обнимая меня. — С тобой мне хочется заботиться о тебе, котёнок. Обращаться с тобой как с драгоценным сокровищем, которым ты и являешься.

Я закрываю глаза, пытаясь разобраться в своих чувствах. Даже сейчас я чувствую, как снова начинаю возбуждаться, желая, чтобы он подхватил меня и насадил на свой толстый член, который я ощущаю у себя между ног. И всё же... я по-прежнему его боюсь.

Он преступник — и очень влиятельный. Он жесток и беспощаден. Он кровавый человек, который может убить кого угодно, стоит ему только захотеть, человек, который считает, что приставить пистолет к моей голове — это способ выведать у меня правду.

И я всё ещё хочу его.

От этого признания мне становится стыдно, потому что Илья Соколов не из тех, кого я должна хотеть. Он не из тех, кого должен хотеть кто-либо.

Он чудовище.

Из-за него я оказалась в такой ситуации, он сделал меня мишенью, подверг меня опасности, разрушил мою жизнь, и ему за это не стыдно. Совсем не стыдно. Потому что он получил всё, чего хотел.

И я лгала себе, притворяясь, что мне неловко из-за подарков, что я не хочу его внимания, что я не испытываю мрачного предвкушения каждый раз, когда нахожу что-то новое, что он для меня приготовил. Но правда в том, что меня с самого начала тянуло к этому. Тянуло к нему, к тьме, которую он олицетворяет, к обещанию быть поглощённой чем-то большим и могущественным, чем я сама. К обещанию быть желанной настолько, что это граничит с одержимостью.

Это ядовито. Я знаю, что это ядовито. Но в то же время это опьяняет.

— Как ты себя чувствуешь? — Илья спрашивает мягко, его голос нейтральный, и я чувствую, как напрягаюсь.

— Как будто я должна тебя ненавидеть. — Слова вырываются прежде, чем я успеваю их остановить.

— Но ты этого не делаешь. — Его рука ложится на мой подтянутый живот, пальцы прижимаются к нему.

Я качаю головой, и мои глаза снова наполняются слезами.

— Нет. Не могу. И за это я себя ненавижу.

— Не надо. — Он поворачивается ко мне, и от его пристального взгляда у меня перехватывает дыхание. — Не надо ненавидеть себя за то, что хочешь того, чего хочешь. За то, что ты такая, какая есть.

— А какая я? — Мой голос звучит горько. — Та, кого заводит, когда на неё направляют пистолет? Та, кто кончает сильнее, чем когда-либо, когда её берет мужчина, разрушивший её жизнь?

Илья сжимает зубы.

— Ты — женщина, которая жаждет большего, чем то, что, по мнению общества, ей следует желать. Ты хочешь тьмы и возбуждения, которое приходит со страхом. — Он гладит меня по щеке. — Думаешь, я никогда этого не чувствовал, Мара? — Он наклоняется вперёд, укладывает меня обратно в ванну, меняет позу и прижимается членом к моему животу, глядя на меня сверху вниз. — Когда меня впервые взяли под дуло пистолета, я был в ужасе. Но возбуждение... чёрт, возбуждение меня заводило. Осознание того, что я балансирую на грани жизни и смерти. А когда я взял инициативу в свои руки и приставил пистолет к его голове, я был твёрже, чем когда-либо в своей гребаной жизни.

Я приоткрываю губы, и он улыбается своей мрачной, хищной улыбкой, наклоняется и направляет член так, чтобы войти в меня. Он не двигается, просто удерживает себя внутри, растягивая меня своим членом.

— Я не мог дождаться, когда вернусь в машину, чтобы кончить, — рычит он мне в ухо. — Я расстегнул джинсы и дрочил прямо там, в одной комнате от человека, которого я убил после того, как он угрожал моей жизни. Страх — это афродизиак, Мара, как и насилие.

Его рука поднимается к моему горлу, но он не сжимает его, а просто держит.

— Ты боишься меня, Мара? — Спрашивает он хриплым шёпотом, и я киваю.

— Ты возбуждена прямо сейчас?

Я снова киваю, затаив дыхание, чувствуя, как сжимаюсь вокруг него.

— Можешь кончить прямо сейчас?

Удивительно, но я понимаю, что могла бы. Что я чертовски близка к этому из-за того, как он давит на меня, из-за хрипа в его голосе, слов, слетающих с его губ, из-за того, что он возбуждён теми же ужасными вещами, из-за которых мне так стыдно за своё желание.

Он наклоняет бёдра, вода плещется у моего клитора, и я открываю рот, когда его рука сжимает моё горло, а я чувствую, как его член твердеет и пульсирует. Я сжимаюсь вокруг него, по моему телу пробегают мягкие волны удовольствия, и он делает один резкий толчок, прижимаясь лбом к моему лбу, пульсируя внутри меня, снова наполняя меня своим теплом.