Мне нужно помнить об этом, пока я не забыла, кто я и чего всегда хотела, из-за такой бессмысленной случайной встречи с мужчиной.

Произведения искусства из поместья прибывают в три часа, аккуратно упакованные и сопровождаемые достаточным количеством документов, чтобы заполнить небольшую библиотеку. Следующие два часа я провожу, изучая их — проверяя подписи, анализируя мазки кисти, сравнивая их с известными работами тех же художников. Это та часть моей работы, которую я люблю. Детективная работа, тщательный анализ, момент, когда ты можешь с уверенностью сказать, что что-то настоящее или поддельное, ценное или ничего не стоящее.

Я почти закончила первую часть, когда в дверях появилась Клэр.

— Мне кажется, ты уже двадцать минут пялишься в один и тот же документ. Ты даже не заметила, что я заходила в прошлый раз.

Я моргаю, понимая, что она права. Я несколько раз перечитала лежащий передо мной документ, но так и не поняла, что в нём написано. Я снова отвлекаюсь, и я точно знаю почему, хотя никогда бы не призналась в этом вслух.

— Просто проверяю. — Я откладываю бумаги и потираю виски.

— Угу. — Клэр прислоняется к дверному косяку, скрестив руки на груди. — Ладно, что происходит?

— Ничего не происходит. Я работаю.

— Ты была рассеянной с тех пор, как вернулась из Бостона. — Она прищуривается. — Что-то случилось с Энни? С ней всё в порядке?

— С Энни всё хорошо.

— Тогда в чём дело?

Я подумываю соврать. Если я отмахнусь и сменю тему, может быть, Клэр в конце концов сдастся и оставит меня в покое. К тому же она моя сотрудница, если бы я прямо сказала ей, чтобы она оставила меня в покое, она бы так и сделала. Но у нас с ней не такие отношения: мы с моей помощницей скорее подруги, чем кто-то ещё.

И, чёрт возьми, может быть, разговор об этом поможет. Может быть, если я скажу это вслух, оно покажется не таким важным, не таким поглощающим.

Я откидываюсь на спинку стула и провожу руками по волосам и коже головы.

— Я кое с кем познакомилась.

Лицо Клэр озаряется.

— Ты с кем-то познакомилась? В Бостоне? С кем? Рассказывай всё.

— Рассказывать нечего. Мы просто... несколько раз случайно сталкивались. Разговаривали. Вот и всё. Он был на выставке Караваджо, а потом мы встретились в пекарне, выпили вместе по чашечке кофе. Он хотел пригласить меня поужинать, но я отказалась, так как собиралась домой.

Клэр хмурится.

— И это всё? Тогда почему ты выглядишь как человек, которого сбил грузовик?

— Я не похожа на...

— Мара. Я проработала на тебя три года. Я видела, как ты без труда договаривалась с другими арт-дилерами. Я видела, как ты меньше чем за час определяла подлинность картины Поллока. Я никогда не видела тебя такой.

Я заставляю себя не закатить глаза.

— Какой такой?

— Такой, будто ты всё ещё в Бостоне и думаешь об этом парне. — Она заходит в комнату и придвигает стул. — Так кто он такой? Как его зовут?

— Александр Волков. По крайней мере, так он мне сказал. — Я аккуратно кладу бумаги на стол и поворачиваюсь к ней. — Он сказал, что он бизнесмен. Пожертвовал деньги музею. Но я не знаю, правда ли это.

Клэр поднимает брови.

— Почему бы и нет?

— Потому что... — я замолкаю, не зная, как объяснить. — Когда я попыталась узнать о нём побольше, ничего не вышло. Ни в соцсетях, ни в интернете. Ничего. И… не знаю. В нём есть что-то очень напряженное. Это немного странно.

— Может, он просто не любит распространяться о себе.

— Может быть. — Я провожу руками по волосам. — А может, он женат. Или находится под программой защиты свидетелей. Я уверена, что причин может быть множество. Как ты и сказала, может быть, он просто не хочет быть онлайн.

Клэр на мгновение замолкает, изучая меня.

— Ты дала ему свой номер?

Я качаю головой.

— Нет.

— Но он попросил?

— Он хотел пригласить меня на ужин. — Я пожимаю плечами. — Он ничего не сказал о том, чтобы взять мой номер, но я могла бы сама предложить.

— Значит, ты больше никогда его не увидишь.

То, как она это говорит, с такой обыденностью, задевает меня сильнее, чем следовало бы. Я чувствую укол разочарования в груди и пытаюсь его подавить.

— Наверное, нет.

— И поэтому ты постоянно проверяешь телефон, хотя у него нет твоего номера?

Я чувствую, как краснею.

— Я не...

— Конечно. — Но она улыбается, и в её улыбке нет недоброжелательности. — Мара, это хорошо. Я переживала за тебя. Тебе полезно кем-то интересоваться.

— Я не... это было бы на расстоянии. Нет смысла.

— Может быть, — она пожимает плечами и встаёт, слегка ухмыляясь. — А может быть, если он произвёл на тебя такое сильное впечатление, тебе стоит попытаться его найти. Понять, действительно ли между вами что-то есть. Не стоит так сильно ограничивать себя в стремлении к счастью, Мара.

— А может быть, это была просто мимолётная связь, — замечаю я. — Что-то, что казалось важным в тот момент, но на самом деле ничего не значит.

— Может быть. — Клэр пожимает одним плечом и опускает его. — Но ты не узнаешь, пока не попробуешь.

Она уходит, а я сижу с кипой документов и стремительно нарастающей головной болью, стараясь не думать о человеке, которому следовало остаться в Бостоне, а не следовать за мной в моих фантазиях.

Открытие галереи проходит в привычной для этой сферы обстановке светских бесед и дружеских похлопываний по плечу. За бокалом вина и в разговорах об искусстве я завязываю несколько полезных знакомств. К тому времени, как я возвращаюсь домой и надеваю шёлковую пижаму, я уже чувствую себя лучше. На самом деле я несколько часов не вспоминала об Александре.

Но потом он снова мне снится.

На этот раз мы в моей галерее. Уже поздно, в зале пусто и тихо, его освещает лишь мягкий свет прожекторов. Он стоит перед картиной Дибенкорна и изучает её с тем же вниманием, что и в музее.

Я подхожу к нему, и он оборачивается.

— Расскажи мне о ней, — говорит он, пристально глядя на меня своими голубыми глазами, и я не могу сдержаться. Я начинаю рассказывать ему всё то, что не интересовало Дэвида Эллиса: историю создания картины, что послужило источником вдохновения. Всё то, что имеет значение, что не связано с её денежной ценностью, а имеет отношение к её созданию.

Он слушает, не сводя глаз с моего лица. Когда я заканчиваю, он протягивает руку и заправляет прядь моих волос за ухо, задерживая пальцы на моей коже.

— Ты прекрасна, когда говоришь об искусстве, — шепчет он. — Ты светишься изнутри.

— Мне это нравится, — шепчу я, прижимаясь к его кончикам пальцев. — Это единственное, в чём я всегда была уверена.

— Не единственное. — Он обхватывает моё лицо ладонью, проводит большим пальцем по скуле. — Во мне ты уверена. Я вижу это по твоим глазам.

— Я тебя совсем не знаю.

— Нет, знаешь. — Он наклоняется ближе, его тёплое дыхание касается моих губ. — Ты знала меня с того самого момента, как мы встретились. Ты тоже это почувствовала.

— Я не верю в это. — Я чувствую, как учащается мой пульс, перехватывает дыхание. — Я не понимаю, что это значит.

— Это значит, что ты моя, — шепчет он, а затем его губы накрывают мои, и он поглощает меня.

Секунду спустя я резко просыпаюсь, сердце бешено колотится, кожа пылает. По часам на прикроватной тумбочке, сейчас чуть больше трёх ночи. И мне кажется, что я уже никогда не смогу уснуть.

Это был всего лишь сон.

Но он казался таким реальным — таким же реальным, как и все наши встречи в Бостоне.

Я ложусь обратно и закрываю глаза, но знаю, что сегодня больше не усну. И как бы я ни старалась, я не думаю, что смогу просто взять и забыть его.

По крайней мере, это будет непросто.

ИЛЬЯ

Пентхаус, который я выбрала в Нью-Йорке, идеален. Он полностью меблирован и декорирован, обстановка скромная, но меня это устраивает. Я не против минимализма. Здесь теплее, чем в моём пентхаусе в Бостоне. Дизайнер, которого я нанял для этого пространства, сделал упор на кремовые и коричневые оттенки, много кожи, металлических деталей и роскошного текстиля там, где он необходим. С этим я тоже согласен — может быть, если я приведу сюда Мару, ей понравится, как здесь всё красиво оформлено.