— Что? — С трудом выговариваю я.

Его лицо каменное, челюсти напряжены.

— Ты меня слышала. Ползи через всю комнату и принеси мне чокер. Принеси его мне. На коленях.

Я свирепо смотрю на него, дрожа всем телом от усталости и гнева.

— Я не буду...

— Ты будешь... Или будешь стоять на коленях, пока не сделаешь этого. У меня есть всё время мира, Мара.

Он возвращается к своему столу и садится, возвращаясь к своей работе, как будто только что не просил меня унизить себя самым унизительным из возможных способов.

Я смотрю на него, всё моё тело дрожит от ярости и изнеможения. Он не может быть серьёзным. Не может же он на самом деле ожидать, что я буду ползать по полу, как животное, доставать символ моего собственного пленения и приносить его ему обратно, как подношение.

Но он это делает. И он ясно даёт понять, что будет ждать столько, сколько потребуется.

Мои колени ноют, боль усиливается с каждой секундой. У меня болит спина, шея, всё болит. Я не знаю, сколько ещё смогу оставаться в таком положении, не знаю, сколько ещё выдержит моё тело.

Но я не буду ползти. Я не дам ему этого. Я не буду...

— Ты только причиняешь себе боль, — говорит он, не отрываясь от компьютера. — Твоя гордость не стоит такой боли, Мара. Просто сделай то, о чём я просил, и всё закончится. — Он бросает на меня быстрый взгляд. — Я даже вознагражу тебя. Представь, удовольствие вместо боли. Ты страдаешь напрасно. Я дам тебе всё, если ты только...

— Подчинюсь тебе? Никогда, — шиплю я, сжимая руки в кулаки. Я встречаюсь с ним взглядом и вижу в нём терпение и уверенность. Он знает, что я не стану ползать. Он знает, что я дошла до предела.

И он готов ждать.

— Я встала на колени, — говорю я едва слышно. — Я останусь здесь на коленях. Но я не буду ползать. Я не буду...

— Тогда ты будешь стоять на коленях, пока не сделаешь это.

Он возвращается к работе, а я стою на коленях на твёрдом полу, моё тело ноет, гордость растоптана. На полу в другом конце комнаты блестит красивый ошейник — одновременно обещание и угроза, удовольствие и плен.

Илья сидит за столом, терпеливый и неумолимый, ожидая, когда я полностью сдамся.

Ждёт, когда я приползу к нему на коленях.

ИЛЬЯ

Я чувствую её присутствие в другом конце комнаты.

Я ощущаю каждый её вдох, каждое движение, каждую дрожь от усталости, пробегающую по её телу. Она стоит на коленях на полу моего кабинета, склонив голову и сжав руки на коленях, и от этого зрелища я испытываю чувства, которых не ожидал.

Я заставляю себя сосредоточиться на лежащем передо мной контракте, на словах, которые сливаются воедино, потому что всё, о чём я могу думать, — это она. То, как она наконец опустилась на колени, как её тело сдалось, в то время как её дух боролся за то, чтобы не сломаться, то, как она выглядит сейчас — униженная, но не побеждённая.

Идеально.

Это битва воли, и я намерен победить. Не для того, чтобы сломить её — я никогда не хотел её сломить, а чтобы она поняла. Чтобы она осознала всю глубину моих притязаний на неё, неизбежность того, что происходит между нами, правду о том, что она принадлежит мне с того самого момента, как я её увидел.

Она должна понять, что сопротивление бесполезно, а борьба со мной лишь продлевает её страдания, и капитуляция — единственный выход. Но более того, она должна захотеть сдаться. Она должна сама сделать этот выбор, даже если я создал все условия, чтобы довести её до такого состояния. Важно, чтобы она сама отдавалась мне, а не была застигнута врасплох.

Мне не нужна пленница. Мне нужна добровольная участница собственного плена.

Я бросаю на неё взгляд краем глаза, стараясь не выдать себя. Её плечи слегка дрожат — не знаю, от усталости или от эмоций. Её тёмные волосы падают вперёд, закрывая лицо, но я вижу, как напряжена её шея, как она держится прямо, несмотря на очевидный дискомфорт.

Она уже давно стоит на коленях. Должно быть, у неё болят колени, а спина протестует. Но она не двигается и не жалуется.

Она упряма. Она великолепна. Она моя.

Я снова переключаю внимание на экран компьютера, на письмо от Казимира о последних действиях Сергея. Он ведёт себя тихо, слишком тихо, и это беспокоит меня больше, чем открытая агрессия. Сергей что-то замышляет, выжидает подходящего момента для удара, и я должен быть наготове.

Но сложно сосредоточиться на стратегии, когда Мара стоит на коленях в трёх метрах от меня и её присутствие буквально заполняет комнату.

Мне звонят из Москвы, и я быстро говорю по-русски о грузе, задержанном на таможне. Я принимаю решения, отдаю приказы, решаю бесконечный поток проблем, связанных с управлением империей. Но часть моих мыслей всегда сосредоточена на ней, я ощущаю её дыхание, её движения, её состояние.

Я очень хорошо осведомлён о ней в том смысле, который должен меня волновать. Такой уровень одержимости, такая полная сосредоточенность на другом человеке — это уязвимость, которую я никогда раньше себе не позволял. В моём мире забота о ком-то — это слабость, которой можно воспользоваться, уязвимость, из-за которой тебя могут убить.

Но я ничего не могу с собой поделать. Она стала центром моей вселенной, осью, вокруг которой вращается всё остальное. Бизнес, власть, деньги — всё это ничего не значит по сравнению с женщиной, которая стоит на коленях в моём кабинете и постепенно понимает, что значит быть моей.

Проходит ещё час. Потом ещё один. Свет перемещается по полу, постепенно отсчитывая время. Я работаю методично, ничем не показывая, что знаю о её страданиях. Но я знаю. Чёрт, я знаю. И мне бы хотелось, чтобы она просто сдалась, потому что я не хочу, чтобы она страдала. Я не хочу, чтобы она мучилась. Я хочу доставлять ей удовольствие, баловать её, показать, как приятно быть моей.

Но я не могу этого сделать, пока она не признает, что она моя.

Я слышу, как у неё перехватывает дыхание, когда боль становится невыносимой. Я вижу, как она сжимает и разжимает руки на коленях, пытаясь хоть как-то унять дискомфорт. Я чувствую, какая борьба идёт внутри неё: упрямый отказ дать мне то, чего я хочу, и отчаянное желание, чтобы всё поскорее закончилось.

Я хочу, чтобы она сдалась, но в то же время хочу обнять её и сказать, что всё в порядке, что она в безопасности, что я о ней позабочусь.

Но я не могу. Пока нет. Сначала ей нужно усвоить этот урок.

Я просматриваю предложение об инвестициях в один из моих бостонских бизнесов, когда слышу тихий, едва различимый звук, от которого все моё тело напрягается.

Я не поднимаю глаз. Не подаю виду, что что-то заметил. Но каждый нерв в моём теле внезапно обостряется, я полностью сосредоточен на ней.

Она шевелится. Медленно, нерешительно, но она двигается.

Я слышу, как ткань мягко шуршит по паркету, тихое дыхание, почти незаметное смещение веса. Я сжимаю подлокотники кресла, пульс учащается, но я заставляю себя не двигаться, не отрывать взгляд от экрана компьютера, хотя уже ничего не вижу.

Она ползёт.

Осознание этого факта возбуждает меня до предела, мой член твердеет от одной только мысли. После нескольких часов на коленях, после всего её неповиновения, сопротивления и упрямой гордости она ползёт ко мне по полу моего кабинета.

Она подчиняется.

Я поднимаю голову, чтобы посмотреть на неё, и от этого зрелища я почти теряю самообладание.

Мара, стоя на четвереньках, неуклюже ползёт ко мне, её длинные тёмные волосы рассыпаются по лицу. Мой член пульсирует, я едва сдерживаюсь, чтобы не встать и не броситься к ней, не повалить её на пол, не стянуть с неё леггинсы и не войти в неё. Всё должно закончиться так, как я задумал. Она должна усвоить урок, иначе снова попытается сбежать.

Я наслаждаюсь каждым мгновением её покорности, и это зрелище пьянит меня сильнее любого алкоголя или наркотика. Я молча наблюдаю за ней, не желая разрушать этот момент. Если что-то его нарушит, она снова взбунтуется, и мне придётся начинать всё сначала.