— Это была она?

— По крайней мере, мне так показалось.

Я провожаю её до двери. Утреннее солнце светит так ярко, что она щурится. Она поворачивается ко мне, и я понимаю, что этот момент нужно запомнить.

Я беру её за руку. Но вместо того, чтобы пожать, я подношу её к губам.

Я целую костяшки её пальцев, задерживаясь губами на её коже. Клянусь, я чувствую, как учащается её пульс под моими губами.

У неё перехватывает дыхание, она делает небольшой, быстрый вдох. Её рука слегка дрожит в моей.

Я не сразу отпускаю её. Я держу её так, её рука у моих губ, мои глаза прикованы к её глазам. Я позволяю ей почувствовать тепло моего дыхания на своей коже, увидеть малейший проблеск желания в моих глазах.

Затем я отпускаю её и отступаю на шаг, давая ей возможность отдышаться. Убежать, если она не дура.

Но она не убегает.

Она просто смотрит на меня, её щёки пылают, а глаза темнеют... Потом она разворачивается и уходит.

Я долго смотрю ей вслед, и внутри меня разгорается неутолимый голод. Я смотрю, как покачиваются её бедра, как волосы струятся по спине, и представляю, как в один прекрасный день вся она... каждый сантиметр, каждая мысль, каждая молекула будут принадлежать мне.

Она моя. Просто она ещё этого не знает.

Я звоню Казимиру, чтобы он встретил меня в кабинете, когда я вернусь в пентхаус. Я чувствую, как нарастает напряжение, и Казимир, похоже, улавливает перемену в моём настроении. Он входит в кабинет с настороженным видом.

Я жду, пока он закроет за собой дверь, и только потом говорю.

— Мы расширяемся в Нью-Йорке.

Казимир на мгновение замирает, его взгляд остаётся нейтральным.

— В Нью-Йорке?

Я киваю.

— Мы уже обсуждали это. Возможности там огромные. Я не хочу, чтобы они пропадали впустую.

— А как же Сергей?

Я сжимаю зубы. Если бы я действительно начал действовать, пахану крупнейшей «братвы» в Нью-Йорке это бы не понравилось. И если бы он узнал о моём присутствии, ему бы это тоже не понравилось. Он воспримет моё появление там как угрозу, и я его понимаю. Я бы чувствовал то же самое, если бы он надолго приехал в Бостон.

— А что с ним?

Казимир всё ещё смотрит на меня. Я чувствую, что он сомневается, но он не из тех, кто спорит. Он всегда выполняет приказы.

— Когда? — Спрашивает он наконец.

— Мы с тобой вылетим завтра. Я хочу, чтобы поначалу наше присутствие там было минимальным.

— Завтра. — Тон Казимира тщательно взвешен. Он задаёт мне вопросы, не задавая их, — этот навык он отточил за годы совместной работы. — Быстро ты.

Я смотрю на него.

— Тебя что-то беспокоит?

— Нет, ничего. — Но я вижу это по его лицу, вижу, как он пытается понять, почему я так тороплюсь и внезапно меняю планы. — Просто удивлён.

— Я уже давно об этом думаю. Просто пришло время действовать. Я всегда тщательно подхожу ко всему, что делаю, ты же знаешь.

Он кивает. Он действительно это знает. Я никогда не давал ему повода усомниться в этом.

До сих пор — потому что я ему лгу. Лгу всем им.

Осознание этого тяжким грузом ложится мне на сердце. За все годы, что я создавал эту организацию, я ни разу не солгал своим людям. Я никогда не скрывал своих мотивов, никогда не притворялся, что мои решения продиктованы чем-то иным, кроме холодной, просчитанной стратегии.

Но сейчас я лгу, потому что дело не в бизнесе. Дело в ней.

Мне нужно быть рядом с ней. Мне нужно наблюдать за ней, изучать её, вникать во все аспекты её жизни, пока я не узнаю её лучше, чем она сама себя знает. Мне нужно понять, что её смешит, что злит, что заставляет её стонать.

Я должен сделать её своей.

Эта одержимость должна меня беспокоить. Я теряю контроль, принимаю решения, руководствуясь эмоциями, а не логикой. Но мне всё равно.

Всю свою жизнь я был под контролем, действовал стратегически, терпеливо строил империю, опираясь на дисциплину и сдержанность. А теперь я хочу чего-то для себя, чего-то, что не имеет ничего общего с бизнесом, властью или деньгами.

Я хочу её.

И она будет моей.

МАРА

Манхэттен встречает меня своим обычным безразличием: сигналами такси, толчеёй на тротуарах, запахом горячих крендельков и выхлопных газов, смешивающихся в морозном воздухе. Я должна радоваться, что вернулась домой, туда, где всё имеет смысл.

Но вместо этого я испытываю странное чувство, будто что-то оставила в Бостоне.

Возьми себя в руки, Мара, говорю я себе, отпирая дверь в квартиру и волоча за собой чемодан. Здесь всё осталось точно так же, как я и оставила: кирпичная стена в гостиной, тщательно подобранные предметы искусства, которые я собирала годами, окна от пола до потолка, выходящие на город с одной стороны гостиной, — эта часть пространства понравилась мне больше, чем любая другая квартира, которую я рассматривала. Моя эклектичная мебель, которую нужно дополнить, чтобы заполнить это пространство. Конечно, не обойтись без похода в антикварный магазин.

Я бросаю сумку у двери и подхожу к окну, прижимаясь ладонью к прохладному стеклу. Подо мной раскинулся город, миллионы людей живут своей жизнью, а я никогда ещё не чувствовала себя такой одинокой.

Александр Волков.

Это имя всплывает в моей памяти, как и десяток других раз с тех пор, как я уехала из Бостона. Это безумие и совсем на меня не похоже — я лишь дважды разговаривала с этим человеком. Я почти ничего о нём не знаю. У меня есть имя, лицо, голос, от которого у меня мурашки бежали по коже каждый раз, когда он говорил... И его глаза... Боже, какие у него глаза. Никогда бы не подумала, что мне нравятся светловолосые голубоглазые мужчины, но от его ледяного взгляда у меня до сих пор подкашиваются ноги, хотя я так далеко от него и от того, какое влияние он на меня оказывал.

Когда он смотрел на меня, мне казалось, что я для него — единственный человек в мире. Как будто он видел насквозь всю мою защиту.

Мой телефон жужжит в кармане, и я слишком поспешно хватаюсь за него, чувствуя, как глупое сердце подпрыгивает от надежды. Но это всего лишь Энни, она спрашивает, благополучно ли я добралась до дома.

Конечно, благополучно. У него даже нет моего номера. Это нелепо. Я веду себя нелепо.

Я отправляю ей ответное сообщение, затем швыряю телефон на диван, как будто он обжёг меня.

Это нужно прекратить.

К утру понедельника я почти убедила себя, что совсем забыла об Александре.

Отчасти это связано с возвращением к моей обычной рутине. Я встаю рано и, несмотря на холод, направляюсь в кофейню в конце квартала, где беру чёрный эспрессо и пью его маленькими глотками по дороге в Центральный парк на утреннюю пробежку. Вставив наушники, я отправляюсь на свою обычную пробежку. Музыка наполняет меня, мышцы разогреваются, а знакомое ощущение от соприкосновения ног с асфальтом возвращает меня в состояние дзен.

Через час я возвращаюсь в квартиру, чтобы принять душ и позавтракать, а затем надеваю черную юбку-карандаш и кашемировый свитер и иду в галерею.

— Доброе утро! — Радостно приветствует меня Клэр, как только я переступаю порог. На ней одно из её любимых платьев в стиле бохо, поверх накинут кардиган, тёмные кудри убраны под шёлковый шарф, а улыбка сияет. Она работает у меня с тех пор, как я открыла галерею, и она — мой спасательный круг: собранная, организованная, с вниманием к деталям, не уступающим моему собственному. — Как съездила в Бостон? Как Энни?

— Хорошо. Ей намного лучше. — Я ставлю сумку на пол и просматриваю почту на стойке. Каталоги аукционов, приглашения на открытие галереи, рукописная записка от клиента из Дубая. Всё в порядке, всё на своих местах. Моя жизнь вернулась в привычное русло, без мешающих мне мужчин. — С малышом тоже всё хорошо.

— Это здорово! — Клэр заходит ко мне в кабинет с планшетом в руках. — Итак, сегодня днём к нам прибудут предметы из коллекции Магнуссона для подтверждения подлинности. Поступил каталог Sotheby's — я отметила три картины, которые, как мне кажется, ты захочешь приобрести. И клиентка дважды звонила по поводу картины Моне. Она начинает беспокоиться.