Я сжимаю руку в кулак.

— Он до неё не доберётся.

— Ты не можешь этого гарантировать. Какой бы надёжной ни была наша охрана, сколько бы у нас ни было людей, всегда найдётся лазейка. Ты знаешь это лучше, чем кто-либо.

Я откидываюсь на спинку стула и смотрю на городские огни за окном. Конечно, он прав. Держать Мару здесь — тактическая ошибка. Разумным решением было бы отослать её, спрятать там, где Сергей никогда её не найдёт, или вообще вычеркнуть её из списка. Разорвать с ней все связи и отправить куда-нибудь подальше от меня.

Но я не могу.

Мысль о том, что она уедет, что нас снова разделят, причиняет физическую боль. Я неделями наблюдал за ней издалека, изучал её распорядок дня, её жизнь, ждал подходящего момента, чтобы забрать её к себе. Теперь, когда она здесь, теперь, когда я попробовал её на вкус, ощутил в своих объятиях, был в ней, я не могу её отпустить.

И не отпущу.

— Она останется, — рычу я, и в моём голосе нет места спорам.

Казимир вздыхает.

— Тогда нам нужно подойти к этому с умом. Сергей что-то предпримет, вопрос только в том, когда и как. Мы должны быть готовы.

— Так и будет. Что ещё он вынюхивал?

— Он задавал вопросы о галерее. О её работе, связях, финансах. Он пытается понять, почему ты рискнул всем ради арт-куратора.

— И к какому выводу он пришёл?

— Наверное, к тому, что ты либо трахаешься с ней, либо собираешься это сделать. В любом случае он решит, что ты потерял хватку, и стал мягкотелым.

Я безрадостно улыбаюсь.

— Пусть думает так. Я слышал, что он склонен недооценивать других.

— А ты всегда был слишком самоуверен.

Слова повисают в воздухе между нами. Казимир — один из немногих, кто может говорить со мной в таком тоне. Он прав: я склонен считать, что могу контролировать любую ситуацию, подчинить себе любые обстоятельства. Это сослужило мне хорошую службу при построении империи.

— Я знаю, что делаю, — решительно заявляю я, хотя не совсем уверен, что это правда.

— Ты не можешь контролировать всё, Илья. Как бы тебе этого ни хотелось.

Но я могу попытаться. Всю свою жизнь я стремился всё контролировать, подгоняя реальность под своё видение. Мара не станет исключением.

— Просто сделай то, о чём я прошу, — говорю я. — Усиль наблюдение, повысь уровень безопасности. Я разберусь с Сергеем.

Наступает пауза, а затем Казимир снова заговаривает.

— К утру я подготовлю обновлённые данные по безопасности. — Он кладёт трубку, прежде чем я успеваю ответить.

Я откидываюсь на спинку стула, не в силах перестать думать о том, чтобы снова пойти к ней. Это почти непреодолимое желание, физическая потребность, от которой дрожат руки. Но как бы сильно я ни хотел её, как бы сильно она мне ни была нужна, я хочу, чтобы она пришла ко мне сама, как сегодня вечером, когда поцеловала меня по собственной воле. Я хочу, чтобы она выбрала меня, даже зная, кто я такой. Даже зная, что я натворил.

Я прокручиваю в голове разные варианты. Я мог бы извиниться, сказать, что сорвался, и пообещать, что это больше не повторится. Но это была бы ложь, а я больше не хочу ей лгать. Я мог бы приказать ей, напомнить, что теперь всё так, как есть, что она принадлежит мне, независимо от того, согласна она с этим или нет. Но это только отдалило бы её от меня.

Правда ужасает своей простотой: я никогда её не отпущу. Даже если она меня за это возненавидит.

Эта мысль должна была бы тревожить меня больше, чем тревожит. По сути, я держу её в заложниках, используя угрозу Сергея как оправдание для того, чтобы удерживать её здесь против воли. Это манипуляция, принуждение, всё то, в чём она меня обвиняла, и даже хуже.

Но я не могу заставить себя сожалеть об этом.

Здесь она в безопасности, и она моя. Каждое мгновение, проведённое ею под моей крышей, — это ещё один шанс для неё разглядеть за монстром человека. Ещё один шанс понять, что мои чувства к ней не больны и не извращены — это самое настоящее чувство из всех, что я когда-либо испытывал.

Она здесь. Вот что важно.

Она здесь, и я никогда её не отпущу.

МАРА

Я просыпаюсь в незнакомой постели.

На мгновение, одно благословенное, сбивающее с толку мгновение, мне кажется, что я где-то в другом месте. Может быть, в отеле. Или в комнате для гостей у друга. Может быть, у Энни. Где-то в безопасном и привычном месте.

А потом я вспоминаю.

Взлом. Кровь. Хруст костей о бронзу. Илья в моей галерее, я в его пентхаусе, на мне одежда, которую он мне купил, а потом без неё... Его руки на мне, его губы, его член во мне. Я его целую. Он меня трахает.

Реальность обрушивается на меня всей своей тяжестью, сдавливая грудь так, что я едва могу дышать. Я не в отеле. Я не у друга. Я в гостевой комнате в пентхаусе человека, который преследовал меня несколько месяцев, человека, который трахнул меня прошлой ночью так, будто имел на это полное право, человека, который сказал, что я принадлежу ему.

Я в плену.

Всё, что произошло прошлой ночью, кажется нереальным, как будто это случилось с кем-то другим. Насилие в моей галереи, появление Ильи, похожего на какого-то извращённого спасителя, поцелуй, который я до сих пор чувствую на своих губах, отпечаток его члена внутри меня.

Я поцеловала его.

Вот с чем я никак не могу смириться, вот от чего у меня внутри всё сжимается от стыда. Я ответила на его поцелуй. Я стонала, когда он целовал меня. Я кончила, когда он меня трахнул. Я чувствовала его губы на своих и хотела этого, хотела его, хотела отдаться тому, что между нами происходит.

Что же я за человек?

Я медленно сажусь, оглядывая комнату в утреннем свете. Здесь, конечно, красиво. Всё в этом месте прекрасно в том тщательно продуманном смысле, который достигается благодаря неограниченным ресурсам и профессиональному вкусу. Кровать, на которой я лежу, огромная, а простыни такие мягкие, что я бы расплакалась, если бы сама выбрала это место. Одеяло похоже на облако. Мебель в стиле модерн середины XX века — чистые линии и насыщенные оттенки дерева. На стенах оригинальные картины — настоящие, а не репродукции, и я узнаю по крайней мере двух художников.

Несмотря ни на что, несмотря на страх, гнев и растерянность, я не могу не оценить это... профессионально. Композицию комнаты, то, как утренний свет падает на абстрактную картину над комодом, нежную цветовую палитру.

Ненавижу себя за то, что замечаю такие вещи. Ненавижу себя за то, что даже сейчас, когда я здесь в ловушке, часть моего мозга анализирует и оценивает всё это.

Я отбрасываю одеяло и встаю, меня трясёт. Я голая и нервно поглядываю на дверь, но она по-прежнему заперта. Из одежды у меня только то, что купил Илья. Я подхожу к комоду, потом к шкафу и достаю вещи.

Бледно-розовый комплект нижнего белья, снова шёлковые трусики и кружевной бюстгальтер. Мягкие кашемировые домашние брюки бледно-голубого цвета, свободный кашемировый свитер нежно-кремового цвета, который сползает с одного плеча, обнажая бретельку бюстгальтера. Мягкие носки. В комоде и шкафу полно одежды, всё моего размера и в том же стиле, что и дома.

Это золотая клетка, которую он приготовил для меня, обеспечив всеми возможными удобствами, чтобы потом повернуть ключ и запереть меня внутри.

У меня скручивает живот, и кружится голова. Я захлопываю дверцу шкафа, чтобы сосредоточиться на следующей задаче. На том, что нужно сделать, пока я окончательно не сошла с ума.

Мои волосы спутались и завились, и, зайдя в ванную, я вижу, что все мои средства для волос разложены на полке. У меня внутри всё сжимается, когда я распыляю на волосы спрей и расчёсываю их... щёткой той же марки, что и дома.

Он всё запомнил. Купил всё, чем я пользуюсь. Это ужасно навязчиво и невероятно трогательно. Я никогда не чувствовала себя такой желанной и в то же время такой напуганной до дрожи в костях. А под всем этим тлеет уголёк тлеющего желания. Напоминание о том, что прошлой ночью он ласкал мою киску так, как ни один мужчина до него. Он трахал меня так, как никто другой, и я трижды кончила от его губ и члена.