Наверное, ему интересно, как я вообще могла подумать, что справлюсь.

— Ты проснулся, — глупо шепчу я.

— Я не спал с тех пор, как ты вошла в комнату. — Он не шевелится и не пытается защититься. Он просто лежит и смотрит на меня. — Я всё гадал, сколько времени тебе понадобится, чтобы набраться храбрости.

— Я думала о том, чтобы убить тебя, — шепчу я. — Я...

— Я знаю. Вопрос в том, сможешь ли ты на самом деле.

Не успеваю я опомниться, как его руки хватают меня за плечи и перекидывают через себя на кровать. Он нависает надо мной, хватая за запястье, быстрый, как змея, и внезапно мы начинаем бороться. Он сильнее меня, но я в отчаянии, меня подпитывают страх, адреналин и жажда жизни. Я брыкаюсь и извиваюсь, внезапно осознав, что убью его, что, если он даст мне шанс, я это сделаю, потому что это единственный способ покончить со всем этим, снова почувствовать себя нормально, чтобы...

Я бросаюсь на него, впиваюсь зубами в его шею, и это, кажется, так его пугает, что он замирает на долю секунды. Этого времени мне хватает, чтобы навалиться на него всем весом и повалить на бок.

Он переворачивается, увлекая меня за собой, и прежде чем я успеваю понять, что происходит, я оказываюсь на нём верхом, а моя ночная рубашка задрана до бёдер. Внезапно я осознаю, что на нём совсем ничего нет, и у меня пересыхает во рту. Он обнажён, его член упирается мне в промежность, и он твёрд как железо, соприкасаясь с моей нежной плотью.

Моя рука сжимается на рукоятке ножа, и я опускаю его к его горлу. Его рука всё ещё на моём запястье, но он позволяет мне — позволяет мне прижать лезвие ножа к его коже. Я вижу, как на стали выступает капля крови, и по спине у меня пробегает дрожь.

Он смотрит на меня своими ледяными глазами в темноте, и в них есть что-то такое, от чего я замираю. Это не страх и не гнев. В его взгляде почти нежность. Он смотрит на меня так, словно любит… Если бы любовь могла существовать в чём-то настолько токсичном, настолько испорченном...

Но то, что я вижу в его глазах... похоже на любовь. Так и есть, и я чувствую, что колеблюсь.

Илья тянется за упавшим чокером и прижимает его к моему горлу, а другой рукой обхватывает моё запястье, крепко прижимая лезвие к своей коже. На лезвии собирается кровь, стекая по его шее, и я чувствую, как под мной пульсирует его член.

— Сделай это, — тихо произносит он. — Если хочешь быть свободной, если хочешь сбежать от меня, это единственный выход. Убей меня, Мара. Только так я тебя отпущу.

МАРА

Я чувствую его пульс под лезвием — ровный и сильный, он не боится. Я должна это сделать. Я должна надавить, провести лезвием по его коже, увидеть, как жизнь покидает эти ледяные глаза. Я должна покончить с этим. Он чудовище — он сам в этом признался. Убийца, преступник, человек, который без сожаления разрушил мою жизнь, потому что хотел получить желаемое.

Я должна его убить. Это единственный логичный выбор, единственный способ вернуть себе свободу, свою жизнь, саму себя.

Но я не могу.

Осознание этого обрушивается на меня, как физический удар, у меня перехватывает дыхание, а перед глазами всё расплывается от слёз. Я не могу этого сделать. Я не могу его убить. Не потому, что я слаба, не потому, что боюсь последствий, а потому, что где-то на пути — между Бостоном и пентхаусом, между подарками и похищением, между тем первым поцелуем и этим мгновением — он стал моим.

Моим монстром. Моей тьмой. Моей зависимостью.

Точно так же, как я стала его.

Я уже не та женщина, которая встретилась с ним взглядом на тротуаре в Бостоне. Я пыталась убедить себя, что это просто химия, просто порыв, но он был прав с самого начала... это было нечто большее. Он проник в самую суть меня, нашёл там тьму, двойственность света и тени, которая делает меня такой, какая я есть.

Он единственный, кому это удалось. Единственный, кто смог заставить меня признать это даже самой себе.

Он единственный, кто знал, что именно такие чувства я испытываю к нему и что я искала их всю свою жизнь, сама того не осознавая.

Но я не могу быть беспомощной. Я не могу позволить ему брать, а мне отдавать, пока от меня ничего не останется. Если мы собираемся это сделать, если я собираюсь надеть его ошейник и принять себя такой, какая я есть, то и он должен сдаться.

— Я не могу, — шепчу я, и мой голос срывается.

— Я знаю. — Он не отпускает моё запястье, всё ещё держа в руке нож. Всё ещё даёт мне шанс покончить со всем этим. Думаю, он позволил бы мне это сделать, если бы я попыталась. Он не хочет жить без меня, не просто как без своей собственности, а как без своей. По собственной воле, целиком и полностью.

— Если я тебе нужна, — шепчу я, — ты тоже должен быть моим.

Илья мрачно усмехается, его горло дёргается от прикосновения к лезвию, но он не обращает внимания на капающую кровь.

— Я уже твой, Мара. Как ты думаешь, что такое одержимость, если не это?

— Тебе нужно доказать мне это.

На этот раз я понимаю, что застала Илью врасплох. На мгновение в его глазах мелькает неподдельное удивление, но тут же выражение его лица снова становится непроницаемым.

— Как?

— Если ты мой, — шепчу я, — тогда позволь мне взять все под свой контроль. Прямо здесь, сейчас, в постели. Позволь мне заставить тебя умолять. Ничего не делай, пока я не скажу, что ты можешь. Позволь мне взять от тебя то, что я хочу.

Его глаза слегка расширяются, и я вижу, как в них вспыхивает желание, смешанное с неуверенностью. Илья Соколов, человек, который организует войны и управляет империями, не из тех, кто уступает власть. И, наверное, впервые в жизни, думаю я, он не знает, что делать дальше.

Вот только… Я чувствую, как он пульсирует у меня между ног, и знаю, что ему нравится эта идея. В этом он не может солгать. Хорошо.

— Ты хочешь контролировать? — Спрашивает он хриплым голосом.

— Да, — шепчу я, глядя на него сверху вниз. — Я не могу быть беспомощной, Илья. Я не могу просто сдаться, не зная, что ты тоже сдашься. Так докажи это. Отдайся мне так, как ты требуешь, чтобы я отдалась тебе.

Он долго смотрит на меня. Я вижу, какая борьба идёт у него в душе: потребность доминировать борется с потребностью дать мне то, о чём я прошу. Потребность контролировать борется с потребностью быть под контролем.

Затем он медленно кивает.

— Скажи мне, чего ты хочешь, — тихо говорит он.

От этого разрешения по мне пробегает дрожь, тёмная и пьянящая. Я никогда раньше такого не делала — никогда не брала инициативу в свои руки в постели, никогда не выдвигала требований, никогда не заявляла на кого-то права так, как он заявляет права на меня. Но я хочу... с ним. Я хочу узнать, каково это — заставить такого мужчину умолять меня.

— Подними руки, — шепчу я, чувствуя, как колотится сердце. — Подними их над головой.

Он подчиняется, двигаясь медленно и размеренно, не сводя с меня глаз. Его руки лежат на подушке над головой, и в этой позе он выглядит таким уязвимым, каким я его ещё никогда не видела. Он всё ещё прижимает колье к моему горлу, но, подчиняясь, опускает руку и кладёт его на кровать рядом с нами. Это само по себе кажется символичным — он даёт мне возможность взять его. Я надеваю его, когда чувствую, что он сдался, как и требовал от меня.

— Не двигайся, — приказываю я. — Не двигайся, пока я не разрешу.

— Да. — Его голос звучит хрипло, и я вижу, как его глаза темнеют от вожделения.

Я роняю нож. Он падает на пол с грохотом, который кажется слишком громким в тишине комнаты. А потом я наклоняюсь и целую его, страстно и грубо, так же, как он целовал меня много раз до этого. Он позволяет мне делать это, его губы пассивно приоткрыты, они двигаются в такт моим, язык скользит по моему, но не доминирует. Я задаю темп, беру то, что хочу, и это опьяняет. Я чувствую, как намокают мои трусики, и прижимаюсь к его твёрдому члену, постанывая ему в рот от трения о клитор.