Я поднимаю руки к его груди и говорю себе, что оттолкну его, но вместо этого вцепляюсь пальцами в его пальто и притягиваю его к себе. Мой рот раскрывается под его губами, и внезапно я целую его с той же отчаянной страстью, растворяясь в жаре, темноте и ужасном ощущении правильности происходящего.

Он ощущается так, словно создан для того, чтобы прижиматься ко мне. Пространство между нашими телами сокращается, и я остро ощущаю всё вокруг: жар его губ, щетину на его подбородке, мягкую шерсть его пальто под моими пальцами. Моё тело пульсирует, изнывает от желания, которого я никогда раньше не испытывала, и когда я подаюсь вперёд, то чувствую, как он прижимается ко мне: твёрдый, массивный и опасный.

Я чувствую его жестокость, едва сдерживаемую ярость, одержимость, которая заставляет его совершать немыслимые поступки. И под моим страхом, под моим ужасом какая-то тёмная часть меня отзывается на это.

Реальность обрушивается на меня, как ледяная вода, когда его бёдра прижимаются к моим, его твёрдая эрекция упирается мне в бедро, в таз, а зубы впиваются в мою нижнюю губу. Он стонет, почти болезненно прижимаясь ко мне, и я ахаю, осознавая, что происходит: я целую психопата, жестокого преступника, своего преследователя прямо у входа в галерею.

Я толкаю его в грудь, и на этот раз не шучу, хотя он неподвижен, как скала.

— Стой, — выдыхаю я ему в губы. — Остановись, пожалуйста…

Он тут же отстраняется, но лишь для того, чтобы посмотреть на меня. Его глаза потемнели, зрачки расширились, дыхание такое же прерывистое, как и моё. Его руки по-прежнему там, где были всё это время, а тело по-прежнему прижимает меня к двери. Всё его тело напряжено, губы покраснели от поцелуя со мной, щёки пылают. В его глазах дикий голод, взгляд хищника, который поймал свою жертву и вот-вот проглотит её целиком.

— Ты моя, — говорит он, и снова это не вопрос. Это факт, констатированный так спокойно, как будто он даёт мне понять, что на улице холодно. — Ты была моей с тех пор, как я увидел тебя в Бостоне. Ты всегда будешь моей.

— Нет. — Я качаю головой, слёзы застилают мне глаза, потому что, как бы я ни хотела сопротивляться, я чувствую притяжение, неумолимое ощущение, что меня затягивает в нечто, из чего я не могу выбраться. Мне кажется, что я чувствую на своих губах вкус неизбежности, ощущаю его сладкое дыхание и тепло его языка. — Нет, я тебя даже не знаю. Я не знаю твоего имени, я ничего о тебе не знаю...

— Ты права. — Его голос снова низкий и сочный, в нём слышится мрачное, греховное обещание. — Но ты узнаешь, очень скоро. И я знаю о тебе всё, Мара. Я знаю, что ты ешь на завтрак, какие книги читаешь, какое вино пьёшь. Я знаю, что ты предпочитаешь рутину спонтанности. Я знаю, какие напитки ты обычно заказываешь в баре. Я знаю, что ты работаешь слишком много, как и я. Я знаю очертания твоего обнажённого тела в лунном свете. Я знаю, какие звуки ты издаёшь, когда ворочаешься во сне. Я знаю тебя лучше, чем кто-либо в твоей жизни.

Эти слова должны были бы меня напугать... и они меня пугают. Но за этим ужасом скрывается что-то ещё, что-то, что откликается на то, что он знает меня так хорошо, даже если это неправильно, даже если это нарушение.

Разве я не хотела, чтобы кто-то желал меня так сильно? Кто-то желал только меня, до одержимости?

Разве этот мужчина, со всей его необузданной жестокостью, не даёт мне то, о чём я мечтала, — что-то вроде обезьяньей лапы вместо парня, только в его невероятно красивой плоти?

— Ты сумасшедший, — снова шепчу я. Кажется, что я не в состоянии ясно мыслить и говорить то, что у меня на уме.

— Мы это уже выясняли. — Он отступает, и внезапно я снова могу дышать. — Но ты ответила на мой поцелуй, Мара. Можешь сколько угодно лгать себе, но не мне. Я это почувствовал.

— Я этого не хочу. — Мой голос звучит увереннее, хотя меня всё ещё трясёт. — Я не хочу, чтобы ты преследовал меня, причинял людям боль из-за меня, вламывался в мою квартиру…

— Я же просил тебя не врать. — Он отстраняется от меня и отступает в тень. — По крайней мере, отчасти это ложь, котёнок. Я знаю, что тебе понравилось, когда я отрезал из-за тебя руку, так же как понравилось, что я сделал с мужчиной, который думал что может безнаказанно прикоснуться к тебе. — Он замолкает, его ледяные глаза сверлят меня. — Ты очень скоро снова меня увидишь, Мара. И мы продолжим с того места, на котором остановились.

— Держись от меня подальше, — умоляюще шепчу я, но мой голос звучит слабо даже для меня самой.

Он улыбается, и это самая пугающая улыбка, которую я когда-либо видела: не жестокая, не насмешливая, а по-настоящему довольная, как будто я только что подтвердила то, что он и так знал.

— Скоро увидимся, Мара.

И он уходит, растворяясь в темноте между зданиями, а я остаюсь стоять, прижавшись к двери галереи, с горящими от его поцелуя губами и с кричащим внутри желанием бежать. Но я не могу пошевелиться. Я протягиваю руку и осторожно касаюсь своих губ, ощущая доказательства того, что только что произошло. Они холодные от морозного воздуха, но такое ощущение, что они горят.

Александр Волков.

И.С.

Мужчина из Бостона — это тот человек, который преследовал меня. Человек, который отрубил Ричарду Максвеллу руку, который избил Дэниела до полусмерти, который был в моей квартире, пока я спала. Мужчина, который только что поцеловал меня так, словно я ему принадлежу.

И я поцеловала его в ответ.

Ноги подкашиваются, и я сползаю по двери, пока не оказываюсь сидящей на холодном тротуаре, прислонившись спиной к стеклу. Меня так трясёт, что стучат зубы, и я не могу понять, от чего это — от страха, адреналина или от того, что его губы всё ещё на моих.

Надо кому-то позвонить. В полицию, хотя они не помогут. Клэр, хотя я не смогу ей всё объяснить. Кому я могу позвонить? Одной из подруг, с которыми редко вижусь? Энни? Как я могу рассказать ей об этом, обо всём, что происходит, и подвергнуть её стрессу во время и без того тяжёлой беременности?

Мне не к кому обратиться. Я могла бы пойти в полицию, но они уже доказали свою бесполезность. Я в этом деле одна, и, по правде говоря... часть меня не хочет никому ничего рассказывать.

Потому что, если бы кто-то вмешался, этому пришёл бы конец. И, несмотря на страх, я чувствую себя самой живой за всю… может быть за всю свою жизнь?

Я никому не звоню. Я просто сижу на тротуаре возле своей галереи, дрожа и пытаясь осознать, что только что произошло, понять, что со мной не так, почему я ответила на его поцелуй.

Он знает обо мне всё. Мои привычки, мои предпочтения, мою квартиру, даже мои удовольствия. Он наблюдал за мной, изучал меня, словно я — произведение искусства, которое он собирается приобрести. От этой мысли меня бросает в дрожь от пугающего желания. Он знает меня лучше, чем кто-либо другой... он сам так сказал, и он был прав.

Я ничего о нём не знаю — даже его имени. Знаю только, что он считает меня своей и что он способен на крайнюю жестокость.

Этот дисбаланс пугает. Вся власть, весь контроль у него. Я совершенно беззащитна, и он ясно дал понять, что не собирается меня отпускать.

Ты моя. Эти слова эхом отдаются в моей голове, и я ненавижу ту часть себя, которая на них откликнулась. Ненавижу то, что, когда он это сказал, когда он посмотрел на меня своими ледяными глазами и заявил, что я принадлежу ему, как будто имел на это право, что-то во мне захотело сдаться.

Я заставляю себя встать, ноги у меня подкашиваются, но я подбираю ключи с того места, где я их уронила, и мои руки трясутся так сильно, что мне требуется три попытки, чтобы засунуть их в карман.

На улице по-прежнему тихо. Свидетелей того, что только что произошло, нет. Никто не подтвердит, что я не схожу с ума, и что это произошло на самом деле.

Я достаю телефон и открываю приложение такси, мои пальцы неуклюже бегают по экрану. Я не могу дойти домой пешком. Только не после этого. Мне нужно уединение, что-то более безопасное, что-то, что позволит мне уйти от мира, где он может быть где угодно, следить за мной, выжидая, когда я снова появлюсь, чтобы напомнить мне, кому я теперь принадлежу.