К тому времени, когда мы доходим до «Семи деяний милосердия», Энни останавливается, осматривая внешние залы.

— Я пойду поищу туалет, — говорит она. — Встретимся здесь, я тоже хочу посмотреть остальную часть выставки.

— С тобой всё в порядке? — Я тут же начинаю беспокоиться, но Энни отмахивается от меня.

— Я в порядке. Сейчас вернусь.

Я смотрю ей вслед, убеждаясь, что она твёрдо стоит на ногах, а потом снова поворачиваюсь к картине передо мной.

Это ещё одна моя любимая. В этой картине особенно заметна техника светотени. Я подхожу ближе, чтобы рассмотреть, как художник наслаивает тьму, слой за слоем, так что, когда появляется свет, его интенсивность почти шокирует.

— Светотень просто потрясающая, не правда ли?

Голос звучит у меня за спиной, низкий и мягкий, с акцентом, который я не могу точно определить — возможно, русский или восточноевропейский, но смягчённый годами общения на английском.

Я почему-то знаю это ещё до того, как оборачиваюсь. Моё тело знает это раньше, чем разум, то самое электризующее ощущение, когда воздух меняется и наполняется чем-то, чему у меня нет названия.

Я медленно оборачиваюсь и вижу его.

Того самого мужчину, который выходил из особняка Энни и Элио. Он стоит в нескольких футах от меня, руки в карманах безупречно сшитого угольно-чёрного костюма, его взгляд прикован ко мне с такой силой, что у меня перехватывает дыхание. Вблизи он выглядит ещё более впечатляюще. Резкие черты лица, волевой подбородок, пухлые губы... Я чувствую, как сжимается горло, когда вспоминаю, что представляла себе раньше... Эти губы так близко к моим. Его тело над моим. Его...

Мои щёки пылают, меня бросает в жар.

— Он словно использует свет как оружие, — продолжает мужчина, подходя ближе и переводя взгляд на картину. — Кисть как меч.

Я должна что-то сказать. Невежливо просто стоять и смотреть, не реагируя. Но язык у меня словно заплетается, в голове пусто, если не считать осознания того, что он стоит рядом со мной, достаточно близко, чтобы я могла почувствовать запах его одеколона. Я чувствую запах кедра и бергамота, дорогой и утончённый, и моё сердце колотится о рёбра.

— Да, — наконец удаётся мне выдавить из себя. — Во многих его картинах чувствуется насилие или откровение. Но техника исполнения настолько прекрасна, что смягчает жестокость. Светлое переплетается с тёмным.

Он поворачивается, чтобы посмотреть на меня, и уголок его рта приподнимается.

— Вы знакомы с его работами.

— Я арт-дилер. — Я слегка пожимаю плечами, мой голос звучит удивительно ровно. — Это моя работа.

— А, — он протягивает руку. — Александр Волков. Я здесь донор. Искусство — одна из моих страстей.

Конечно. Это совпадение кажется почти невероятным, когда я протягиваю руку и беру его за ладонь. Словно по велению судьбы. Я чувствую, как его ладонь скользит по моей, ощущаю шероховатость его кожи. Значит, он не изнеженный, избалованный, и от этого он мне нравится ещё больше. Кажется, меня привлекают грубые мужчины в дорогих костюмах.

Его рука тёплая, хватка крепкая, но не агрессивная. Это прикосновение посылает по мне толчок, который я совершенно не хочу осознавать. У меня такое чувство, будто я держусь за оголённый провод, за что-то, что я не могу отпустить. Но я должна. Я не могу стоять здесь и держать его за руку вечно, это уже похоже на неловкую ситуацию.

— Мара Уинслоу. — Я представляюсь и отдёргиваю руку, моё сердце всё ещё бешено колотится в груди. — Я приехала из Нью-Йорка.

— Далеко от дома. — Его взгляд не отрывается от моего лица. — По делам или ради удовольствия?

— Навещаю подругу. — Я снова поворачиваюсь к картине, чтобы не чувствовать на себе его пристальный взгляд. — Но я не могла пропустить эту выставку. Караваджо нечасто путешествует.

— Нет. — Он подходит и встаёт рядом со мной, и теперь мы оба смотрим на картину. — Слишком велик риск повредить её. — Он замолкает и снова смотрит на меня. — Но некоторые вещи стоят того, чтобы рискнуть.

Воздух между нами кажется густым, напряженным. Я остро ощущаю разделяющее нас расстояние и понимаю, что его должно быть больше, и я должна держаться на некотором расстоянии от того, что это... такое.

— Вполне в его духе, ведь в большинстве его работ есть элемент риска, — говорю я, пытаясь вести разговор нейтрально. На безопасной почве. — «Обращение святого Павла» и «Призвание святого Матфея» демонстрируют, что для рождения новой личности нужно отказаться от старой.

— То есть для преображения требуется насилие? — Он приподнимает бровь, и я вижу на его губах едва заметную ухмылку — выражение, которое я не совсем понимаю.

— Думаю, это требует жертвы. — Я указываю на картину. — Павел не может оставаться Савлом. Он не может сохранить свою уверенность, свою правоту, своё представление о том, кто он такой. Всё это должно умереть, чтобы он стал тем, кем ему суждено стать.

— То есть, чтобы стать кем-то другим, нужно полностью избавиться от себя прежнего. — Его голос спокоен, но за этим спокойствием скрывается какая-то эмоция, которую я не могу расшифровать, потому что недостаточно хорошо его знаю.

Я поворачиваюсь и смотрю на него. Его лицо непроницаемо, но я понимаю, что даже в тусклом свете наконец могу разглядеть цвет его глаз. Они светло-голубые, ледяные, пронзительные. Я почти с облегчением отмечаю, что в данный момент они не устремлены на меня... быть в центре его внимания невыносимо.

— Думаю, — медленно говорю я, — некоторые вещи нельзя изменить по-хорошему. Иногда нужно сжечь всё дотла, чтобы потом можно было построить заново.

— Мара?

Голос Энни прорезает этот момент, как удар ножа. Я оборачиваюсь и вижу, что она направляется к нам... Только, как я понимаю, это не мы. Мои последние слова были произнесены в пустоту. Александр исчез.

Я уже собираюсь оглянуться в поисках него, когда понимаю, что Энни выглядит бледной, и всё остальное вылетает у меня из головы.

— Эй. — Я немедленно подхожу к Энни, беспокойство пересиливает всё остальное. — Ты в порядке?

— Я в порядке, просто... — Она поджимает губы. — Кажется, я перестаралась. У меня немного кружится голова.

— Нам пора. — Я беру её за руку, чтобы поддержать. — Мы скажем водителю, чтобы возвращался...

— Нет, не надо. — Она сжимает мою руку. — Мара, ты уже несколько месяцев хотела увидеть эту выставку. Я не собираюсь портить тебе её.

— Ты ничего не испортишь...

— Останься. — Её голос звучит твёрдо, несмотря на бледность. — Пожалуйста. Наслаждайся. Я попрошу водителя отвезти меня обратно, а ты можешь не торопиться. Я пришлю его за тобой, дам тебе номер, чтобы ты могла сообщить ему, когда тебя нужно будет забрать.

— Энни...

— Я серьёзно. — Она уже достаёт телефон. — Мне ужасно неловко, что я притащила тебя сюда, а теперь сваливаю. По крайней мере, ты могла бы досмотреть всё до конца.

Я оглядываюсь в поисках Александра, но он бесследно исчез — растворился в тени между картинами, как будто его там и не было.

Может, оно и к лучшему, говорю я себе. Из такой связи ничего хорошего не выйдет. Я не собираюсь бросать Энни ради интрижки, каким бы горячим ни был этот парень и каким бы страстным ни был секс. Я не шутила, когда говорила, что не хочу думать о том, чтобы поддерживать отношения на расстоянии. Что бы это ни было, это никуда не приведёт.

Десять минут спустя я благополучно усаживаю Энни в машину, несмотря на её настойчивые просьбы остаться. Я возвращаюсь в выставочный зал, стараясь не волноваться за неё. Какой смысл оставаться, если я не могу сосредоточиться ни на чём другом? Она пообещала немедленно позвонить своему врачу. Я правда ничего не могу сделать, тем более что, как она твердила, пока мы шли к машине, она просто хочет пойти домой и вздремнуть.

— С твоей подругой всё в порядке?

Я чуть не подпрыгиваю от неожиданности и оборачиваюсь, чувствуя, как по коже пробегает то самое электризующее ощущение.

— С ней всё в порядке. Она беременна... просто немного переусердствовала. — Я тяжело сглатываю, пытаясь не обращать внимания на охватившие меня чувства. — Я думала, ты ушёл.