Она замолчала. В салоне было слышно лишь монотонное гудение и незначительный шум улицы. Магические двигатели работали как электрические — бесшумно и без выхлопов.

— А сегодня, за этим столиком, пока он говорил о том, как «поставит Алексея на место» после нашего примирения, пока он смотрел на меня не как на человека, а как на… На трофей, который снова перешёл в его владение… Я вдруг поняла.

Мария резко повернулась ко мне. В её глазах буквально стояли слёзы, потому что замерзали от дара. Она сняла льдинки, бездумно растирая их между пальцами.

— Они оба меня использовали. Всё это время. Мать — как ступеньку. Чтобы говорить всем, что её дочь графиня, и неважно, какая по счёту жена. А Пётр… Он ведь должен стать главой дома — по её мнению, разумеется. А совсем не я, хоть она часто восторгалась силой моего дара. Виктор… Для него я всегда была одной из многих. Лишь случайное совпадение, что он так и не смог… — она отвела взгляд. — Ты понимаешь. А потом он привык ко мне, да и взъелся на тебя. Я для него лишь способ самоутвердиться и досадить тебе. Так ведь?

Я смотрел на неё, на это болезненное, запоздалое прозрение. И слегка кивнул. Что-то очень крупное в лесу сдохло, раз до неё дошло. Последний мамонт.

— Да, — тихо сказал я, кивнув, и её пальцы сильнее сжали моё запястье.

— ТЫ ВСЕГДА ЭТО ЗНАЛ! — вырвалось у неё, голос сорвался на крик, полный боли и обвинения. Слёзы, наконец, хлынули, но падали льдинками. — Почему? Почему ты не сказал мне? Почему не остановил⁈

Я лишь смотрел на неё с усмешкой.

— А ты бы мне поверила на слово, Маша? — спросил тихо. — Или бросила бы те же слова, что и всегда: «Ты просто завидуешь! Ты не понимаешь нашей любви!»?

Она замерла, её губы дрогнули. Гнев испарился, оставив лишь пустоту и стыд. Сестра отвела взгляд, снова уткнувшись в окно. И отпустила мою руку. Я молча достал из кармана чистый платок, протянул ей. Она взяла его, сжала в кулаке, потом прижала к глазам.

Интересно, почему девушки не носят свои платки? Обычно им это нужно больше, чем парням.

Мы не говорили до самых ворот академии. Такси остановилось. Она вышла, я — за ней, расплатившись с водителем. Ночь была тихой, холодной и пустой. Середина недели, все студенты усердно готовятся к парам. Мы шли медленно по пустынным и чистым аллеям академического парка. Деревья уже давно стояли голыми.

Почти у самого общежития её голос прозвучал так тихо, что его почти заглушил ветер:

— Валентин Рожинов. Он… Он что-то даст Виктору. Какой-то артефакт. Виктор хвастался, что на этот раз у него будет «сюрприз», который не оставит тебе шансов. Я не знаю наверняка, что это, но он уверен в победе. Будь осторожен.

Я остановился. Маша прошла ещё пару шагов и обернулась. В свете одинокого фонаря её лицо казалось очень детским и потерянным.

— Спасибо, — искренне сказал я.

Не за предупреждение, а за то, что вообще сказала. Для неё это нечто невообразимое. Или для меня с её стороны?

Она кивнула, сжала платок в руке, потом резко развернулась и почти побежала по дорожке, ведущей к освещённому крыльцу общежития. Дверь закрылась за ней с тихим щелчком.

Я остался стоять один среди осенней пустоты. Усмешка, холодная и беззвучная, тронула уголки губ.

Значит, Рожинов? Пф. Какой бы они артефакт не готовили, сами по себе эти вещи значат не так много, как профессионализм тех, кто их использует. А это явно не про Хомутова.

Гордыня Виктора поистине не знала границ. Она ослепляла его, не позволяя видеть очевидного: что любая игрушка, любая внешняя сила — лишь костыль. А настоящая сила, та, что ломает кости и низвергает с небес, рождается внутри. Из жгучего желания, холодного расчёта и стальной воли.

Он так и не научился оценивать свои силы. И не ведал последствий своих поступков. Потому что обычно он их избегал из-за своего высокого социального статуса.

«Пусть попробует, — подумал я, глядя на тёмные окна академии, которые были видны через парк. — И на этот раз, когда он упадёт, то уже не встанет».

Утром я пришёл в дуэльный комитет первым. Мою заявку приняли без проблем, буднично. Из трёх столов был занят только один — за ним сидел старшекурсник-магистрат, уткнувшись в экран терминала.

Он поднял на меня равнодушный взгляд. Я сообщил, что пришёл зарегистрировать вызов на дуэль с Виктором Хомутовым. Магистрат лишь безразлично кивнул и принялся вбивать данные, изредка переспрашивая детали: причина, условия, ставка, если таковая имеется. Всё как обычно.

К концу дня, как только Хомутов подтвердит вызов, будет назначена дата. Очередной пункт в моём расписании, не более.

Вообще, дуэльный комитет здесь работал не так, как в Тамбове. Там человек постоянно находился на месте, обычный рабочий день. А вот магистрат, взявший эту подработку здесь, обязан был отсиживать минимум пять часов в сутки. Но расписание он составлял так, как ему удобно. Два часа утром и ещё три после обеда, не более. С четвёртого курса расписание у студентов во многом становится индивидуальным. Я, естественно, подобные варианты рассматривать не собирался, это больше на простолюдинов рассчитано.

Лязг учебных клинков вместе с болезненными вскриками наполняли тренировочный зал. Шло общее для потока занятие по фехтованию. Ряды студентов, расставленных по парам внутри очерченных квадратов. А между ними ходил преподаватель — барон Утёсов. Как всегда, хмурый и вечно всем недовольный. Я давно заметил, что он излишне придирчив к простолюдинам, будто срывался на них из-за какой-то личной неудовлетворённости.

Конечно, разница в отношении к представителям разных классов ощущалась всегда и везде, в том же Тамбове прослеживалось подобное. Но здесь всё же происходило больше перегибов, причём системных. Простолюдинов или игнорировали, или намеренно унижали, причем как студенты, так и учителя. Буквально по грани ходили. После спортивных занятий многие шли прямиком в лазарет. Благо, им по квоте полагалось немного зелья, и травмы быстро заживали. А вот мне, аристократу, нужно было или своим пользоваться, или платить огромные деньги.

Я отрабатывал с Васей комбинацию из трёх ударов с переходом, но что-то было не так. Его ответы стали запаздывать, движения потеряли живость, казались механическими. Взгляд, обычно сосредоточенный, беспокойно метнулся куда-то за моё плечо, в сторону соседнего квадрата.

Я прервал атаку, опустил меч, после чего обернулся.

На соседнем квадрате шла своя «тренировка». Баронесса Стефания Темниева, высокая, с красивым, но чрезмерно высокомерным лицом и идеальной стойкой, методично теснила свою соперницу.

В паре с ней оказалась миниатюрная брюнетка Аня Мельникова. И это выглядело даже не как спарринг, а полноценное избиение. Каждый удар Стефании попадал в цель, Аня давно сбилась и не могла восстановить стойку для защиты.

В таких случаях противник обязан дать время прийти в себя и вновь начать повторять заучиваемую на занятии комбинацию. Но Темниева останавливаться не собиралась, ещё и ловко манипулировала отступлением Мельниковой, чтобы та ненароком не вышла за пределы квадрата. Даже не знаю, как долго они там кружили на потеху некоторым студентам.

Темниева работала не остриём меча, а била плашмя, как палкой. Жёсткие, хлёсткие удары приходились по предплечьям, по бёдрам, по корпусу Мельниковой, не неся фехтовальной пользы, но явно причиняя боль. Каждая атака сопровождалась едкой, шипящей усмешкой, слышной даже нам. Разумеется, о происхождении девушки.

Аня отчаянно парировала, но её защита трещала по швам, она отступала, спотыкаясь, и по её лицу было видно, что она стискивает зубы, чтобы не вскрикнуть. Смотреть на подобное было неприятно.

Василий стоял, как вкопанный, его пальцы белели на рукояти меча. Он был весь напряжён, готовый сорваться в любой момент. Но не делал этого.

Я вздохнул и уже собирался стать соперником зарвавшейся баронессы — подобное учебный процесс позволял, как объявился Утёсов.