— Я не говорю о Камнях Зари! — отрезал Виктор, пытаясь скрыть своё разочарование. — Аналог. Что-то, что даст резкий, мощный прилив. Или… — в его глазах мелькнула более хитрая мысль. — Наоборот. То, что забирает ману у противника. Гасит его источник. Если бы его пламя в какой-то момент просто… потухло, я бы закончил бой за секунды.

Рожинов перестал вертеть бокал. Его взгляд стал отстранённо-аналитическим. Он откинулся в кресле, оценивая не Виктора, а саму идею.

— Опустошитель… или подавитель, — пробормотал он про себя. — Это уже звучит менее фантастично. Дорого, но в пределах разумного.

Он поднял глаза, в которых уже не было гнева, лишь холодный расчёт.

— Хорошо. Я подумаю. Но это — в последний раз, Хомутов. Следующая твоя дуэль со Стужевым, если она состоится, должна стать его концом. Ты должен переломать ему конечности. Чтобы он в больнице оказался, и ни одно зелье не смогло его моментально излечить. Понял?

— Да понял я, понял, — пробормотал Виктор.

Ломать все конечности Стужеву он не собирался — за это сам бы отхватил. Всё же дуэли проходили в публичном поле.

— Если ты и в этот раз ничего не сможешь сделать, то наше так называемое сотрудничество прекратится. Как-нибудь без тебя решу эту проблему.

Не дожидаясь ответа, Рожинов кивком головы показал на дверь. Аудиенция была окончена.

Виктор, сжав зубы, поднялся и вышел, оставляя Валентина одного.

Если бы встреча проходила в Туле, то он бы диктовал свои правила. Но здесь Рожиновы имели куда больший вес. Да и Хомутову отчаянно нужна была помощь этого парня. Он слишком проштрафился в глазах отца, ещё и это поражение в дуэли… Не хватало, чтобы он задумался о том, что младший брат более достойный наследник. А ведь тому всего год остается до пробуждения дара, это не так-то и много.

Интерлюдия

Утро в особняке Стужевых началось с тихого, но от этого лишь более пронзительного скандала. Солнце ещё только пробивалось сквозь тяжелые штофные занавеси в покоях Елизаветы Андреевны, а воздух уже сгустился от холодного, сдержанного негодования — магию использовать женщина никогда не стеснялась.

Облаченная в утренний пеньюар из голубого шелка, Лиза стояла посреди опочивальни. Её лицо, обычно безупречное, было бледно от якобы пережитого волнения. Чуть дрожащие пальцы с идеально ухоженными ногтями сжимали пустую шкатулку из черного дерева с перламутровой инкрустацией.

— Я не понимаю, — её голос звучал негромко, но угрожающе, — она всегда лежала здесь. Брошь с александритом и бриллиантами. Подарок Платона на годовщину. Я надевала её только в особые дни.

Спектакль был в полном разгаре. Рядом, подобострастно склонив голову, стояла экономка Агафья — главная над слугами, а у дверей — бледная от дурных предчувствий личная горничная Елизаветы. Вчера её не было, так как отпросилась на похороны матери, а вернувшись вечером, обнаружила, что вся её работа выполнена. Кого поставили вместо неё, женщина не знала.

Наконец, в дверях появилась тучная женщина, к которой устремились все взгляды. Рядом стоял дворецкий, Федя Игнатьевич, и крепко держал ее за локоть.

— Ульяна, — строго обратилась к ней Агафья. — Вчера я тебя назначила на уборку личных покоев Елизаветы Андреевны. Сегодня же обнаружилась пропажа броши вот из этой шкатулки, — женщина указала на стол. — Скажи, ты вчера её не трогала?

Лицо женщины побледнело. Её время от времени направляли на уборку в покои хозяйки, но прежде всё ограничивалось лишь выговорами и упрёками в неподобающе выполненной работе. Что-то подобное Ульяна ожидала и в этот раз. Елизавета любила прилюдно унижать слуг. Но чтобы всё повернулось именно так — служанка и подумать не могла.

— Может быть, госпожа, вы положили её в другое место? — осторожно предположила Ульяна, всем сердцем надеясь, что происходящее лишь недоразумение. — После приёма в четверг вы были утомлены…

— Я прекрасно помню, куда кладу свои вещи, — отрезала Елизавета, и в её глазах вспыхнул ледяной огонёк.

А сердце Ульяны оборвалось. Она осознала — это никакое не недоразумение, а холодная месть жестокой хозяйки дома.

Единственное, о чём она беспокоилась в этот момент — что её господин Алексей останется в этом доме совершенно один. О своей дальнейшей судьбе она не задумалась в этот момент.

Я толкнул низкую дверь, и свет из коридора упал на крошечное пространство, где на тонком матраце, брошенном прямо на голые половицы, сидела Ульяна. Сгорбившись, согнув ноги в коленях. В одном простом тёмном платье, без фартука и чепца — без всего, что составляло её униформу. Туфли-лодочки лежали тут же.

Воздух в бывшей кладовке под лестницей был холодным, пахнул пылью и затхлостью. Горло сжало. Мысли, что неслись галопом с момента звонка Холодова, разом стихли, оставив только леденящую ярость происходящего.

Тут всё просто — Ульяну поставили подменять ушедшую горничную Лизки. А на утро был устроен целый спектакль с выяснениями и поисками. Разумеется, брошь прилюдно достали из-под матраса в общей комнате слуг. Подбросить что-то в таком месте труда бы не составило, что очевидно.

Платон Борисович колеблется — сдать Ульяну в полицию или просто выгнать. Первое означало работный дом для женщины, которая отдала этому дому больше двадцати лет. Для той, которая была кормилицей ещё моей матери и пришла в род Стужевых вместе с ней. Которая была предана до последнего вздоха моей матери и мне.

Я уже достаточно знал Платона. Человека, который являлся моим отцом. Того, кого боготворил прошлый Алексей. Стужев-старший считал простых людей другим видом, отличным от аристократов и дворян. Он относился к ним со снисхождением, прощая якобы присущие только им пороки. То, что отец даже не собирается вникать в произошедшее, я прекрасно понимал.

— Ульяна, — выдохнул я, шагнув внутрь кладовки.

Дверь с глухим стуком закрылась за мной, оставив нас в полумраке, который разбивал лишь узкий луч света лампы под потолком. Только тень от моего тела скользнула по её неподвижной фигуре

Она медленно подняла на меня лицо. Оно, всегда такое живое, с добрыми глазами, теперь было бледным и пустым. Вместо теплоты лишь маска отчуждённости и потухший взгляд.

Ульяна уже приняла свою судьбу, это стало для меня очевидно.

— Господин Алексей… Зачем вы здесь? Не следует вам тут быть, — её голос звучал непривычно глухо, без тени былой теплоты. Совершенно без эмоций.

Пришлось приложить усилие над собой, чтобы разжать кулаки, которые уже начало сводить судорогой. Гнев утекал в источник, но я настойчиво отвергал его энергию, не пуская к обновлённому костру. Мне тут только непроизвольных вспышек пламени не хватало.

— Мне позвонили. Я всё знаю, — сказал я, опускаясь перед ней на корточки, чтобы быть с ней на одном уровне. Паркетный пол холодом проникал сквозь ткань брюк. — Отец позволил мне поговорить с тобой.

Она горько усмехнулась, это было похоже на гримасу боли.

— И о чём же говорить, господин? Всё и так ясно. Брошь нашли. У меня.

— Её тебе подбросили! — вырвалось у меня громче, чем я планировал. — Это ведь очевидно, ты же не могла. Никогда в это не поверю.

В её глазах на мгновение блеснула влага — не от надежды, а от горького признания.

— Не могла ли, могла ли… Не в этом суть-то теперь. Лизка, она… Она всё так подстроила, что комар носа не подточит. И батюшка ваш… — она замолчала, сглотнув ком. — Господин Платон Борисович лоялен только к ней. Она его жена. А я… я всего лишь служанка. Старая служанка.

Она произнесла это устало и без обиды, как констатацию факта. И в этой её покорности было что-то такое, что злило меня больше всякой несправедливости.

— Слушай меня, — я схватил её холодные ладони. Они были лёгкими и безвольными в моих руках. — Я тебя не брошу. Я не дам им этого сделать. Ни работного дома, ни улицы. Ты слышишь?

Но вместо облегчения на её лице появился настоящий, животный страх.