— Нет! Алексей Платонович, нет, вы только не ввязывайтесь! — она попыталась вырвать руки, её голос сорвался на шёпот, полный отчаяния. — Бросьте вы меня, ради вашего же блага! Ваш отец… Он вас только-только признал, допустил к делам! Вы налаживаете всё! Из-за меня, из-за старой дуры… Всё порушится! Нельзя! Я не позволю! Уходите!

Она попыталась оттолкнуть меня и отвернулась, смолкнув. Но я продолжал удерживать её и ощутил дрожь безмолвного рыдания. А её слова, полные самопожертвования, будто раскалённым гвоздём прошли по душе. Она готова была сгнить в работном доме, лишь бы не навредить мне. Старая женщина, которая искренне восторгалась моему умению читать по слогам, которая тайком подсовывала мне пряники, когда мачеха сажала на строгую диету, только Ульяна была рядом после смерти матери, когда отец был вечно занят. «Всего лишь служанка». Для неё — я всё ещё тот маленький ребёнок, которого нужно оберегать. Даже ценой своей поломанной жизни.

Ярость, горячая и чистая, вскипела во мне снова, но осталась в узде. Я не отпустил её руки, а, наоборот, сжал сильнее, заставив встретиться со мной взглядом.

— Замолчи! — моё слово прозвучало как приказ. С ненавистью и шипением. — Замолчи, Ульяна. Никогда, слышишь, никогда так не говори! Ты не «всего лишь». И моё место здесь, в этом доме, не будет куплено ценой твоей свободы или жизни. Обещаю тебе. Я вытащу тебя отсюда. И на этом всё. Это не обещание. Это факт.

Она смотрела на меня, и слёзы, наконец, потекли по её морщинистым щекам. Но уже не от отчаяния. В её потухших глазах что-то дрогнуло — слабый, почти угасший огонёк доверия. Она ничего не сказала, просто медленно, с трудом, кивнула.

Я отпустил её руки и встал. Спина заныла от неудобной позы. Я не прежний Алексей, которого забота этой женщины раздражала. Ульяна стала для меня заменой матери. Как из этого мира, так и из прошлого. Она была частью моей семьи, несмотря на все местные глупые законы, где служанка — почти что вещь. Я всё ещё был человеком будущего, двадцать первого века. Настоящего цивилизованного мира, а не этой пародии на него. И таким намеревался оставаться до самого конца.

Кладовку я покинул в молчании. Агафья тут же заперла дверь на ключ, поклонилась и поспешила уйти. Но мой мыслительный процесс уже сделал нужные выводы.

— Стой, — мой голос звучал в приказном порядке. — Принеси ей самое тёплое одеяло и еды. Как давно она ела?

Женщина растерялась и что-то промямлила. Пришлось прикрикнуть на неё, чтобы она подчинилась и пообещала выполнить приказ. Также я распорядился устроить через час сбор слуг.

Мой путь лежал в соседнее помещение — там находилась комната слуг. Та самая, в которой с ещё девятью женщинами жила Ульяна. С двумя из них мне хотелось поговорить заранее, но увы, никого на месте не было, хотя уже было восемь вечера.

Я ожидал, что сбор состоится в трапезной — она была достаточно большой и просторной, чтобы вместить все два десятка человек обслуги. Но это оказалась служебная столовая. Где-то ещё была для охраны, состоявшей из дворян, но ее я ещё ни разу не посещал. Холодов и Льдистый жили в том крыле вместе с остальными.

Столовая показалась мне в тот вечер похожей на склеп. Душный воздух, запах хозяйственного мыла. Помещение находилось в центре строения и не имело окон. Места здесь было совсем мало, стол пришлось отодвинуть, чтобы все поместились. Как раз таки эта узкая полоска будто и отделяла меня, господина, от черни.

Казалось, я чувствовал кожей вибрации страха. Все эти люди смотрели куда угодно, только не на меня: на стол, на свои руки, на тонущий в тенях потолок. Молчание было таким плотным, что его можно было резать ножом. У меня даже уши немного закладывало.

Разумеется, все местные понимали, что грядёт разборка среди господ. И никто из них не желал оказаться между молотом и наковальней. А я, по сути, сейчас собирался кого-то в эту неудобную позицию вытянуть. Так что их страх и напряжение вполне понятны.

Я говорил спокойно, чётко, без угроз, но и без просьб. Мой голос был полон уверенности.

— Я, как и вы все, прекрасно знаю, что Ульяна невиновна. Кто-то подбросил эту брошь. Кто-то что-то видел, уверен. Мне нужна любая мелочь. Выходила ли Елизавета Андреевна из своих покоев поздно вечером? Слышали ли вы разговоры? Видели ли что-то необычное в коридорах или в общей комнате до того, как её обыскали? Что угодно, всё может оказаться полезным.

В ответ — потупленные взгляды, нервное похрустывание суставов, тихий вздох экономки Агафьи, которая сидела справа от меня, излучая неодобрение самой этой сходкой. Слева находился её супруг, Федя Игнатьич, дворецкий. Краем глаза я увидел, как он флегматично протирает своё пенсне.

Слуги боялись, это очевидно. Федя Игнатьич импонировал Лизке, а следом и его жена. Разумеется, формально служил он моему отцу, просто по факту отдавал предпочтение реальной хозяйке дома. Всё же именно она занималась обустройством и приёмом гостей, а вовсе не отец. У него свои дела.

Они не верили в мою способность что-то изменить. Потому что видели, как работает система: хозяйка слова не скажет просто так. И кто встанет на сторону старой служанки против госпожи дома? Это самоубийство. Молчание было их щитом.

Но я ждал. Десять секунд. Двадцать.

На самом деле, я прекрасно понимал, что никто прямо сейчас не выйдет. Я и не надеялся, что кто-то заговорит сразу. Моя речь была семенем. Пусть прорастает в тех, кто уже сомневается, но боится сделать первый шаг. Не просто так я выспрашивал у Ульяны обо всех. Некоторым нужен был толчок, только и всего.

Люди простые существа, особенно здесь, в самом низу социальной лестницы. Случайно обронённая фраза, похвала, интерес о здоровье детей. Небольшие карманные деньги за плёвую услугу. Получить симпатию просто, а с ней — какой-никакой кредит доверия.

— Разумеется, я отблагодарю каждого за помощь, оказанную Ульяне, — продолжал я. — Это в первую очередь вопрос чести и совести — говорить правду, помогать ближнему. И эти качества не должны оставаться незамеченными. Я понимаю, что вот так с ходу сложно что-то вспомнить, потому не буду давить на вас. Все ближайшие дни я буду дома, любой из вас сможет подойти ко мне и рассказать всё, что видел. А через два дня будет принято решение о судьбе Ульяны. Надеюсь, никто из вас не останется безучастным к судьбе своей коллеги. Благодарю за внимание, собрание окончено.

Я последний раз обвёл взглядом толпу, задержавшись на тех, на ком хотел. Затем развернулся и вышел, оставив за спиной гробовую тишину, которая тут же сменилась сдержанным, виноватым шепотом.

В комнату возвращался не спеша, прислушиваясь к окружению. Но время шло, а меня никто не догонял. Начало закрадываться подозрение в тщетности попытки. Всё же, я мнил себя неплохим психологом, но так ли это на самом деле? Так ли хорошо изучил этих людей?

Нужно расслабиться. У меня впереди два дня. У них ещё есть время принять решение. Даже если ничего не выйдет, я найду иной выход из ситуации. Уж в ком-ком, а в себе я не сомневался.

Я уже почти дошёл до двери, внутренне смирившись с более медленным течением событий, чем ожидал. Как вдруг услышал за спиной торопливые, крадущиеся шаги. Не одного человека, а сразу двоих. Обернулся, еле сдерживая улыбку — да, это были они. Катя и Анфиса, ровесницы — обеим около тридцати лет, а также лучшие подруги. Они работали в доме Стужевых уже больше десяти лет, застали мою мать в живых.

Им не нравилась Лиза — та любила пакостить прислуге, упиваясь своей властью и вседозволенностью. Она поделила людей на своих и чужих, кто льстиво кланяется ей и кто просто пытается выполнять свою работу. Ульяна говорила, что они из тех, кто хотел бы уйти, но случай не подворачивался. Всё же, условия для них в этом доме невыносимыми назвать нельзя. Да и привыкли уже к месту за столько лет, а каким будет следующий хозяин — неизвестно. Вдруг хуже?

— Господин… Алексей Платонович, — прошептала Катя, озираясь по сторонам, будто тени в коридоре могли их выдать. Анфиса крепко сжимала её за локоть и смотрела на меня неуверенно, кусая губы. — Можно… поговорить?