Он снова кивнул, уже прощаясь, и сделал шаг назад, разворачиваясь.

— Подумай, Алексей. Иногда самый прямой путь — это принять руку, протянутую не из вежливости, а из любопытства. Особенно если это любопытство профессионала, а не обычного наёмника.

Вдали слышался шум арены — дуэли продолжались, а мы находились в отдельном коридоре для дуэлянтов. Прошлый кандидат уже давно прошёл мимо нас со своей группой поддержки, ещё когда был рядом Вася и те двое из прошлой жизни.

Мысли крутились вокруг странного предложения. Риск? Он определённо там был. Доверять незнакомцу? Глупо. Но… «Отработанные методики развития». Этого не могли дать ни отец, ни архивы деда. А Гарев… В его глазах горел именно огонь познания, а не алчности или интриги. Мне казалось, я уже более-менее научился разбираться в людях.

Что ж, посмотрим, куда приведёт этот путь. Я ведь в любой момент могу отказаться. Он не знал моего истинного огня и уровня. Я мог сказать, что жёлтый — лишь этап метаморфозы пламени, и если не сдерживаться, то тогда он становится белым. Или что мне просто белый не нравится, ведь он напоминал направление света, а у меня оно несколько иное.

Для начала посмотрим, что он может предложить в реальности, а потом уже буду принимать окончательное решение.

Дверь медпункта при арене глухо захлопнулась за Виктором Хомутовым. Коридор встретил его гробовой тишиной, нарушаемой лишь прерывистым, тяжёлым хрипом. Вся правая рука — от плеча до кончиков пальцев — пылала фантомной болью, отголоском последних ударов меча Стужева. Лекари успели заглушить самые явные признаки истощения, но от дальнейшей помощи он отказался. На обуви ещё лежала пыль арены.

В коридоре его ждали. Ближний круг — трое баронов, его друзья. Их лица были бледны и напряжены. Они готовились что-то сказать — соболезновать, оправдываться, спрашивать, — но раньше них вперёд бросилась Мария, считавшая себя его невестой. Она подлетела к нему, её глаза сияли не слезами, а лихорадочным, почти истеричным блеском преданности.

— Виктор! Дорогой! Ты… Всё в порядке? Это ничего, это неважно, ты… — она тянулась руками, чтобы обнять, прикоснуться, доказать. — Это лишь мелкая неудача, я с тобой.

Её порыв стал последней каплей. В ушах снова зазвучали слова Алексея: «Если ещё раз увижу тебя рядом со своей сестрой, ты так просто не отделаешься». Они жгли гордыню, впиваясь в самое сердце. Он не хотел выглядеть так, словно подчиняется угрозам Стужева, но внутренняя злоба — едкая, кипящая от унижения, — уже рвалась наружу. И Мария сама подставилась, выйдя вперёд.

Всё унижение публичного краха, вся ярость от осознания, что его превзошли, наконец нашли выход. Удобный и мгновенный.

Он не принял объятий Марии. Резко, почти наотмашь оттолкнул её руки, и она, не ожидавшая таких движений от него, споткнулась на ровном месте, чуть не упав. Опорой ей стала стена, а затем запоздало дошла и боль от удара по запястьям.

— Отстань! — его голос, сорванный и хриплый, прозвучал как удар хлыста. — Это из-за тебя! Из-за твоего проклятого брата! Ты что, не знала⁈ Не предупредила, что у него такие артефакты⁈ Что он…

«…что он настолько силён», — продолжить вслух фразу Виктор не смог, язык не слушался.

Мария замерла, будто её ударили ножом в сердце. Щёки, мгновение назад пылающие румянцем, побелели. Обида, острая и горькая, поднялась комом в горле.

— Я… я пыталась! — её собственный голос сорвался на визгливый шёпот. — Я же говорила тебе, что он изменился, что он сильный! Ты не слушал! Ты только смеялся! Ты…

— Заткнись! — рявкнул он, не давая договорить. Его глаза, налитые кровью, смотрели на неё не как на возлюбленную, а как на источник всех бед. — Когда ты говорила? Ты ничего мне не говорила! Смеешь врать в глаза⁈ Ты ничего не понимаешь! Ты — подставила меня! Убирайся! Все — убирайтесь!

Виктор махнул рукой, обращаясь уже и к своим друзьям. Те, не решаясь перечить, поспешно бросились к выходу, кидая на Марию жалостливые или неловкие взгляды.

Она же стояла, оперевшись на стену, дрожа, чувствуя, как её мир — мир, где она была избранницей могущественного графа, — рушится в прах из-за его же гордыни. Слова Виктора, его взгляд ранили больнее любого поражения.

Хомутов всё ещё сверлил её гневным взглядом, не решаясь на очередную нападку. Он уже понял, что погорячился, но не знал, что предпринять в такой ситуации. Парень никогда не просил прощения и не собирался нарушать это своё кредо.

Не выдержав горечи обиды и этого взгляда, Мария повернулась и бросилась убегать по коридору, не разбирая пути. Слезы, жгучие и позорные, заливали глаза, превращая окружающее в размытое пятно. Она почти не видела, куда двигалась.

Удар был неожиданным и сильным. Она врезалась во что-то твёрдое, потеряла равновесие и отлетела бы, если бы чьи-то сильные руки не схватили её за плечи, грубо, но уверенно удерживая на месте.

— Куда несёшься в таком виде? — раздался над её головой низкий, знакомый голос, полный скорее усталой констатации, чем гнева.

Мария подняла заплаканное лицо. Сквозь водяную пелену перед ней проступили черты Алексея. Он стоял, заслонив собой свет от лампы в узком коридоре, ведущем в комнату дуэлянта. Его лицо было спокойным и умиротворяющим. В одежде не было и намёка на пот или повреждения после дуэли.

Всё, что копилось в ней — обида, унижение, ярость, отчаяние — вырвалось наружу единым, бессвязным вихрем.

— Ты! Это всё из-за тебя! — закричала она, и вместо того, чтобы вырваться, начала бить его ладонями по груди, по плечам, слабо, беспомощно, но со всей силой своего отчаяния. — Ты всё испортил! Всё! Он теперь меня ненавидит! Я его потеряла! Доволен⁈ Победитель! Гад! Гад!

Она не контролировала слова, рыдая и захлёбываясь.

Алексей не отстранился. Он не схватил её за запястья, не оттолкнул. Просто молча выдержал этот жалкий град ударов, а затем одним резким движением притянул её к себе, обхватив так крепко, что она не могла больше размахивать руками. Прижал её голову к своему плечу, а свободной рукой накрыл её затылок, грубо, почти по-отцовски поглаживая её волосы.

— Тихо, — прозвучало прямо над её ухом. Не приказ, а какое-то странное, твёрдое утешение. — Всё уже закончилось. Просто он не достоин тебя. Всё.

Что-то в этом жесте, в этой неожиданной, молчаливой опоре, а не в ответной агрессии, сломало её окончательно. Истерика, питаемая обидой, сменилась глубокими, надрывными рыданиями. Она вцепилась в его одежду, уже не колотя руками, а просто дрожа, рыдая так, как не рыдала, кажется, с самого детства. Вся её напускная независимость, вся игра в светскую львицу и роковую женщину рассыпалась в прах, оставив лишь напуганную, преданную и безумно несчастную девочку.

Моё участие в родовых делах Стужевых пока оставалось, по большому счёту, декоративным. Я присутствовал на совещаниях и планёрках, кивал в нужных местах, впитывал информацию. Отец доверил мне формальный надзор за старым заводом на окраине — нечто вроде учебного полигона, — но новые, более серьёзные задачи не делегировал. Видимо, присматривался к моим «радикальным» решениям, на которые дал добро. И пока не рисковал остальными предприятиями. Но я не переживал, так как был уверен в новом управляющем и бухгалтере. Они произвели ещё кое-какие кадровые перестановки, и показатели начали расти вверх. Медленно, но верно.

И да, пришлось мне раскошелиться на переоборудование электросетей завода, как то предлагал Терентий Михалыч. Это траты из родовой казны, так что, по сути, пока мои нововведения привели лишь к убыткам. Но я не сомневался, что всё будет хорошо. И отец не разочаруется в моих решениях.

С Платоном Борисовичем мы виделись регулярно — если не каждый день, то через день. Бывали моменты, когда я мог бы намекнуть или прямо сказать о продолжающейся связи Марии с Хомутовым. Что и сделал. Его реакция была вполне ожидаемой: тонкая складка недовольства у губ, короткое «я приму меры», и — ничего. Никаких действий. Пока это были слухи и неподтверждённые уличные сплетни, пока их не застали с поличным, он, судя по всему, не собирался ввязываться в скандал. А может, уже не знал, куда отправлять дочь в ссылку.