— Квадрат шесть! Прекратите этот балаган!

Все замерли. Темниева с театральным вздохом опустила оружие, приняв невинный вид. Мельникова, едва держась на ногах, опустила голову, пытаясь отдышаться. Её руки заметно дрожали от напряжения, а губы были плотно сомкнуты, чтобы ненароком не издать болезненный стон или всхлип. Она постоянно сглатывала ком в горле.

Но Утёсов направился не к баронессе. Вместо этого он подошёл к Ане, и его лицо, всегда суровое, исказилось настоящим презрением.

— Мельникова! Это что за позорное зрелище? — его голос, привычно громкий, теперь звенел ледяной яростью. — Ты не боец! Ты даже подобия защиты выстроить не можешь! На что только смотрела приёмная комиссия, пропуская такое… убожество? Таким, как ты, место не в академии, а на подсобных работах! Ты только время достойных студентов тратишь! И занимаешь место кого-то более перспективного.

Тишина в зале на миг стала гробовой, чтобы вновь наполниться перешёптываниями. Некоторые студенты, простолюдины и те дворяне, что попроще, смотрели на Аню с искренней жалостью, но в их глазах читался страх — пошевелиться, вступиться, и тем самым перетянуть внимание на себя, стать объектом чужого гнева. Другие — в основном отпрыски знатных родов — перешёптывались, бросая на Аню брезгливые взгляды.

Я уловил обрывки шепота: «…выгонять надо», «мусор… зачем их вообще берут…», «бедная Стефания, не повезло с партнёршей…».

Темниева, воспользовавшись паузой, подобострастно добавила:

— Павел Игоревич, я даже не знаю, что делать. С такими… партнёрами невозможно отрабатывать программу. Это не спарринг, а издевательство над искусством фехтования.

Аня больше не могла это выносить. Её плечи затряслись, а меч выпал из рук. Этот звук эхом прокатился по помещению.

Препод вновь наградил студентку уничижительным взглядом и приказал поднять оружие. Вот только Аня, не поднимая глаз, бросилась к выходу, прикрывая лицо рукой.

— Куда⁈ — взревел ей вслед Утёсов. — Удрала⁈ Бегство с урока — тяжелейший проступок! Буду докладывать в деканат! Это тебе не сельская школа, где можно вести себя как вздумается!

Но девушка уже выскочила в коридор. Учитель, фыркнув, махнул рукой.

— Ты, — ткнул он пальцем в одного из оробевших простолюдинов, — на скамейку. Отдыхай, всё равно пользы ноль. Темниева, встань с Волковым. Хоть кто-то тут умеет держать клинок на приемлемом уровне.

Я перевёл взгляд на Васю. За время разыгравшейся сцены он поначалу был полон ярости, а сейчас вместо этого пришло беспокойство. Он сжимал и разжимал пальцы вокруг рукояти меча и будто порывался так же уйти с занятия, но не решался. Взгляд его был прикован к опустевшему проходу, куда убежала Мельникова.

— Вась, — тихо сказал я, положив руку ему на плечо. Он дёрнулся, как от удара. — Успокойся. Она просто однокурсница. Не в первый и не в последний же раз подобное происходит…

Он резко повернулся ко мне. В его глазах не было ни капли того спокойного человека, с которым я только что фехтовал. Лишь боль и ярость, которые он не мог и не хотел объяснять. Я ощутил идущее от него тепло своим даром и растерялся. Да что на него нашло?

— Просто однокурсница, — пробормотал он, и в его голосе звучала такая горечь, что мне стало не по себе. Он выдернул плечо из-под моей руки. — Да. Конечно. Ты прав. Чего это я…

Прозвучало как откровенный сарказм, так что я не нашёлся, что ответить.

— Чего стоим, кого ждём? — появился рядом Утёсов. — Занятие не закончено, продолжаем!

И мы продолжили, вот только Вася был совсем рассеян и постоянно поглядывал на дверь. А когда прозвенел звонок, то сунул мне болванку в руки и побежал на выход. Даже слова не сказал!

Я в недоумении смотрел, как он скрылся за дверным проёмом, а в голове прокручивалось произошедшее. Подлость Темниевой, лицемерие Утёсова, униженная Мельникова. И вот теперь — внезапная буря в близком друге, которой сложно было найти объяснение.

Что-то здесь явно не так. Разумеется, закрывать глаза на подобное я не собирался. Так что торопливо скинул болванки в ящик и направился следом за своим другом.

Благо, он замешкался в гардеробной и я вскоре его нагнал, а потом шёл следом, держась на расстоянии. Вася был так возбуждён, что ничего не замечал вокруг. Передвигался быстро, почти бежал, но не в сторону общежития, а вглубь академического парка, к дальним, мало посещаемым аллеям. Где осень уже оставила свои метки — голые чёрные ветви и ковёр из жёлто-бурой листвы, которые ещё не убрали дворники.

Вася свернул за полуразрушенную беседку, обвитую мёртвым плющом. Я замедлил шаг, подошёл тихо, прислонился к холодному камню. И услышал голоса. Её — сдавленный, прерывистый от рыданий. И его — тихий, полный беспомощной нежности, которую я никогда от него не слышал:

— … не стоит так, Аня. Это же… Это неизбежное зло. Нужно просто не обращать внимания.

— Не обращать внимания⁈ — её голос сорвался на высокую, болезненную ноту. — Она била меня, Вася! Билa! На виду у всех! А он… Он сказал, что я убожество! Что лишь незаслуженно занимаю чужое место! И все смотрели… Все видели! Терпеть? Да как? Как можно терпеть, когда каждый день тебе напоминают, что ты никто? Грязь под ногами у таких, как она⁈

— Нужно терпеть. Иначе… Иначе нас сомнут. Тебя точно. Я ведь… Я тоже не из их круга, Аня. Дворянин — не аристократ. Для них я почти что свой, пока удобен. Но если я начну бросаться на защиту… Станет только хуже. Ты ведь знаешь отношение остальных к Алексею. Я просто хочу тебе помочь. Тихо. Как могу…

— Помочь? Ты же сам говорил — лучше не афишировать, что мы вместе тренируемся. Скажи, я ведь для тебя обуза? Так, может, обузой и останусь? Может, мне и правда уйти? Зачем мне это? Первый год был адом… Этот — ещё хуже. А что будет потом? На третьем курсе, когда начнётся магия стихий? Ты думаешь, мой талант догонит чей-то родовой дар? — её голос был наполнен болью и отчаянием. Она видела тупик, в котором находилась, и не знала, сколько ещё сможет терпеть. — Я всегда буду на ступень ниже. Всегда. Даже ниже тебя… Как ни тренируйся, это бесполезно…

Они говорили так, будто просто тренировались, но интонации ясно намекали о том, что они куда ближе друг другу. Да и с чего вдруг Васе помогать какой-то студентке?

Во мне закипела странная смесь: резкое раздражение на Василия и какая-то тяжёлая, неприятная догадка. Они скрывались, и в скрывались в первую очередь от меня. Почему он ничего не сказал? Неужели… Неужели это и есть отношение вассала к сюзерену? Не беспокоить сверх меры, всё решать самому. Будто мы и не друзья, как я наивно полагал.

Я решительно шагнул из-за угла беседки. Они сидели на сырой каменной скамье: Аня, съёжившись, с красными, опухшими глазами, и Вася, склонившийся над ней, с лицом, искажённым мукой и заботой.

— А я-то думал, куда это мой верный вассал смылся, — сказал я, и мой голос прозвучал холоднее, чем планировалось.

Оба вздрогнули, будто пойманные на месте преступления. Василий вскочил, заслонив собой Анну инстинктивным движением.

— Алексей? Что ты тут делаешь?

— Почему, — перебил я его, медленно приближаясь, — мой друг и, якобы, самый близкий человек, счёл нужным скрывать от меня… это? — я кивнул в сторону Ани. — Неужели Мельникова тебе настолько не важна, что о ней даже упомянуть не стоило? Или я последний человек, с кем ты захочешь обсуждать подобные отношения?

— Нет! — выпалил Вася, его лицо побледнело. — Это не про тебя! Это про них! Про всех! Если узнают, что она мне… что мы… — он споткнулся о слова, — … что она мне небезразлична, на неё начнут давить вдесятеро сильнее! Через неё будут бить по мне! А через меня — по тебе! Ты же сам магнит для неприятностей! Я хотел её… защитить. Хоть как-то. Давал материалы, тренировал…

«Защитить, скрывая», — подумал я с горькой усмешкой. И в его глазах я увидел не ложь, а настоящий, животный страх. Он разрывался между девушкой и другом. Да вот только в такой ситуации на двух стульях не усядешься, как ни старайся.