Называя себя рексом, я подразумевал титул, сродни княжескому у славян. Рексы — правители варварских племён. Ссориться с любым из этих племён Восточная Римская империя уже не могла без серьёзных последствий для римлян. Да и это практически королевский титул. Пусть серьезной, абсолютной власти, рексы и не имели, но их убийство — это вызов на войну, однозначно.

— Хорошо, рекс. Да, я слышал о тебе. Меня предупредили, что ты герой той битвы, ведь дал веру в победу ещё до начала сражения, — уже вполне уважительно произнёс офицер императорской гвардии. — Твои люди могут идти следом, но не с тобой рядом. И это самое большее, что я могу сделать для тебя. И я доставлю тебя…

— Ты не доставишь меня. Ты сопроводишь… Разницу осознай. А, нет? Так никуда я не пойду, — сказал я, а в коридоре уже показался десяток Пирогоста, да еще и великан Хлавудий вышел посмотреть, кто тут ему спать не дает.

Через десять минут мы вышли из дома, сели на коней и, не торопясь, направились к императорскому дворцу.

Императорский дворец располагался между ипподромом и… большой мусоркой. Хотелось бы сказать — Святой Софии. Но главного храма для всех православных ещё не было: он даже не начал строиться. Хотя на его месте уже подготовили землю и свозили большое количество камня. Отсюда и мусорка: через год‑два она должна была стать большой строительной площадкой.

Буккеларии императора (или императрицы) явно были самодовольными типами. Ехали медленно, красовались, всегда держали подбородок высоко, взирали на других людей сверху, словно небожители. Вот‑вот должно было начаться восстание, в котором многие из этих высокомерных людей будут убиты.

Уже было видно, что народ встречает гвардию василевса отнюдь не доброжелательными взглядами. Молнии искрились вокруг: сюда бы чуть-чуть бензина подлить — и полыхнёт такой огонь, что попробуй потом его потушить. Нужно только дать повод для начала бунта.

— Куда ведёшь ты меня? — спросил я офицера.

Было видно, что мы немного огибаем с западной стороны Большой дворец, не входя внутрь.

— Тебя ждут в термах! — с нотками зависти сказал офицер, ненамного опережая мой вопрос.

Я улыбнулся. Феодора решила поговорить со мной? Ходили слухи, что императрица, а также многие её подруги, в том числе Антонина, жена Велизария, развлекаются тем, что смущают мужчин своими обнажёнными телами. Мол, мужчины возбуждаются, но не смеют подойти к женщине, чтобы спустить накопившийся пар. Такое вот проявление власти женщины над мужчинами.

Правда сказывали, что нужным мужам, Феодора позволяла «пар сбросить». Думаю, что и это возможно. Помурыжить мужика, у которого шарики за ролики в голове заедут. А потом… И нет более преданного у императрицы исполнителя и поклонника.

На самом деле эта история чаще не совсем приятна для мужчин. Мужики меня поймут: если возбудился, а потом не реализовался, можно получить не просто дискомфорт, но и реальные болезненные ощущения. И это тоже элемент давления на мужиков у власти. Умная баба, видать, эта Феодора.

Ладно… В конце концов у меня есть служанка, которая могла бы достаточно быстро снять напряжение. Правда, для этого нужно постараться поскорее оказаться в своих комнатах в Гостином дворе.

Нет, я не вдруг разлюбил свою жену. Я веду себя как мужчина этого времени, хотя таких мужчин немало и в будущем. Может быть, я скажу банальность, но если для женщины измена — это всегда что-то связанное с чувствами, то для мужчины это зачастую лишь физиология, за которой ничего более не стоит.

Я себя не оправдываю. На самом деле я ещё ни разу не изменил жене, хотя определённые позывы к этому уже имеются. Но это мои тараканы в голове: жене не надо изменять. И не приведи боги, чтобы я такую глупость сказал в мужском обществе. Не поймут.

Даже у антов, которые вроде бы больше привержены крепким семейным узам и у которых запрещено многожёнство, измены — вполне обыденное дело. То есть измены как таковой и нет: «сходил к соседке за солью и…». К колодцу пошел за водой, там женщина, разговорились и…

Термы были великолепны. В будущем их точно не было — иначе подобная красота и изящество стали бы обязательным к посещению туристическим объектом. Множество колонн встречали нас ещё на подступах к сооружению. Когда я вошёл внутрь, то буквально на некоторое время ослеп: пришлось зажмурить глаза от обилия золота вокруг.

Казалось, украшения терм слишком вычурны. Но это было не так. Сначала золото ослепляло, его не таки и много и пластиты с тесьмой. А после шли мозаики, выполненные из различного камня — в том числе я даже увидел янтарь.

Мозаики были столь искусно выполнены, что невольно возникал вопрос: почему мы не знаем о византийских Рафаэлях, Микеланджело и Леонардо да Винчи? Почему неизвестны, может быть лишь для меня, представители искусства Восточной Римской империи, если они способны сотворить подобное великолепие и изящество? Это великое искусство.

— Твои люди идут туда! — офицер‑гвардеец указал рукой направо. — Там для них есть всё: и женщины, и вино, и мясо.

Хлавудий расплылся в улыбке. Он явно не знал греческого языка, на котором мы общались с гвардейцем, но некоторые слова всё‑таки успел выучить и запомнить. И когда такие слова, как «женщины», «вино» и «еда», соединяются воедино, у моего телохранителя срабатывает безусловный рефлекс.

— Хорошо, пусть идут, — сказал я, а потом перевёл слова офицера — постарался сделать это побыстрее, чтобы не случилось чего‑то непоправимого.

Мой телохранитель явно нервничал и уже крутил головой на все триста шестьдесят градусов. Вот уж у кого сексуальный перегруз. И Хлавудий даже и не пробует совладать своими эмоциями. А еще… этот великан может не разобраться и того и гляди — испражниться в одну из ваз, что стояли вдоль стен.

Мне же нужно было идти вперёд.

— Теперь ты должен снять свою одежду, — ухмыляясь в бороду, сказал гвардеец.

— Теперь, я думаю, что тебе следует покинуть меня. Я слышу звуки льющейся воды и смех, не хочу заблудиться здесь, — ответил я. — Или тебе нравится смотреть на голых мужей? Тогда уж точно уйди.

Удивительно, но меня не услышали, не ответили на грубость. В это время офицер, словно стараясь увидеть что‑то через стену, всматривался в сторону звуков. Он явно хотел оказаться там, неважно, раздетым или одетым, но чтобы услышать и увидеть тех женщин, которые так задорно веселятся. Но ему это было не суждено, или не сейчас.

Я прекрасно понимал, зачем императрица приглашает нужных ей людей именно сюда, в термы. Она обезоруживает любого мужчину.

С одной стороны, у немалого количества мужчин и в будущем, и в это время наверняка есть немало комплексов. Культ мужского тела, который был в Древней Греции, похоже, там и остался. Восточные римляне в большинстве своём не выглядят спортивными людьми. Если у мужчины есть проблемы — большой живот или не совсем впечатляющее мужское достоинство, — то, каким бы сильным характером он ни обладал, перед женщиной он становится сущим ягнёнком. Великий полководец или царедворец вдруг становится посредственностью.

С другой стороны, когда ты обнажён перед женщиной, мысли твои находятся в несколько ином пространстве. Кровь переходит в некоторые другие части тела, разум мутнеет. Разговаривать с таким человеком — словно с одурманенным, и о том, о чём этому одурманенному точно не хотелось бы говорить.

Я разделся и критическим взглядом попытался оценить себя. Атлетическое, почти как у прокачанного атлета из будущего, моё тело выглядело внушительным и достойным — во всех его проявлениях. Так чего же мне скрываться? Будем смущать женщин.

Я смело прошёл дальше к большим дверям с золотыми пластинами, скорее, даже воротам. Рядом с ними стояли ещё гвардейцы. Посмотрев на меня с некоторой завистью, они открыли ворота.

Тут же меня окатило жаром. Нет, не той русской бани, ходить в которую в прошлой жизни я любил: здесь было не так жарко. Но стало тепло.

Внутри всё было в мозаиках. В середине огромного зала с колоннами находился бассейн. Возле него на каменных ложах возлегали женщины. Мужчины им прислуживали: ходили обнажёнными, часто возбуждёнными, подносили фрукты и вино. Женщины также были обнажены, но некоторые прикрывались простынями.