А вот сейчас мне даже показалось, что отец усмехнулся. Но так болезненно, словно бы прямо сейчас его охватывает инсульт. Я даже заволновался, но других признаков приступа больше не увидел.

— Выбирать вам, но если будет возможность, я своё слово говорю в пользу сына своего, Андрея, — сказал отец.

А потом он, кривясь, всматривался в лица всех тех людей, которыми управлял ещё минуту назад и от которых сейчас отказывался.

Многие рыдали, даже мужчины не стеснялись проявлять своих эмоций. Слышались выкрики, призывающие Годя́ту не отказываться быть главой рода. Но слова прозвучали — решение было принято.

— Если Андрей берёт в жёны мою дочь Бле́ду, то я поддерживаю его всей своей семьёй! — выкрикнул мой вероятный тесть.

Вчера ближе к ночи пришли сведения из поселения извергов, уже ставших моими родичами. Я просил о том, чтобы прислали кого-нибудь с новостями, как себя чувствует Бле́да. Она всё ещё была жива.

Девушка пришла в сознание, и её даже покормили жидкой кашей. И ей не стало плохо после этого. Так что я почти уверен, что она и будет жить. А если бы я занёс какую-то инфекцию, то она уже могла бы проявлять себя.

Так что, судя по всему, если в прошлой жизни мне не удалось этого сделать, то в этой жизни в самое ближайшее время я буду жениться.

— А ты, Андрей, скажи, чего ждать нам, если выберем тебя! — выкрикнули из толпы.

И всё-таки мир жесток. Тело моего брата до сих пор лежит — никто его не убирает. И о нём словно бы все забыли. Людей интересует моя предвыборная программа. Мне есть что им сказать.

И нет, я не столько сокрушаюсь о том, что убил брата, а беспокоюсь, что я такой милосердный. Ведь мне-то жалко Добряту.

Я пытаюсь понять этих людей, и до конца так и не выходит. Ещё раньше я сокрушался о том, что могу показаться жестоким, жестокосердным, если буду хладнокровно убивать своего брата. Возможно, я всё-таки и проспал первую атаку из-за того, что не был решительным. И это несмотря на то, что я себя настраивал на смертельный бой.

Но нет. Все люди спокойны. Только будущее их волнует, а не то, что, по сути, случился государственный переворот. Произошло то, на что я надеялся, немного поняв характер своего отца, но то, что было маловероятным и должно было сойтись воедино много разных обстоятельств.

На самом деле, главы рода, действительно, сильно переживают за то, что им доверились люди. Если они где-то себя опорочили в каких-то связях, преступлениях, то они сами делают самоотвод. И куда это всё ушло со временем? Было бы так в будущем… Впрочем, для меня будущее не определено.

Годное-Острог.

29 августа-3 сентября 530 года

Люди смотрели, ждали ответов. Я должен был что-то сказать. Вот же… А предвыборная речь то и не готова! Значит, говорить правду? Как-то это не по-вождески, не политично. Неужели мне предстоит быть честным политиком? Дикие времена! Тут можно даже быть правдивым, ну или почти.

Я сделал пару шагов, чтобы оказаться точно по центру поляны. Состроил, как мне казалось, гордый вид. Но говорил серьезно, без фальши, честно.

— Вы хотите услышать меня? Я скажу вам, — я всё-таки пришёл в себя и решил перебить повестку убийства собственного брата. — Я скажу вам, что не соглашусь никогда отдать часть того, за что вы проливали пот и ради чего вы разбивали свои руки в кровь. Я не отдам урожай никаким степным людям. Я буду драться!

Молчание. Не такого хотели услышать? Такой вот парадокс: люди-то и не трусливы, но нет какого-то стержня, который бы подвигнул их рискнуть, но не отдать своего. Мол, это же вполне разумно, чтобы сохранить жизни себе и своим близким, отдав половину урожая.

— Если не отдадим, то нас побьют! — прозвучало из толпы. — Железа у нас нет, броней нет, коней боевых столь мало, что почитай и нет.

Это было коллективное мнение.

— А если мы постоянно будем отдавать, то никогда не станем сильными. У нас не будет боевых коней, железа, ничего. Мы всегда будем для кого-то рабами. Придут и заберут наших женщин, наших детей. Оставят нас без еды и навязывать станут богов своих, — начал я свою пропагандистскую работу.

— Не было такого, чтобы богов других насаждали! — сказал жрец. — И наших не трогают.

Сказал — и я сразу понял, что он будет моим противником. Если ещё недавно я его не замечал, он был будто бы каким-то предметом мебели, атрибутом, необходимым для антуража, то сейчас понял, что у жреца есть своё видение ситуации. Нет, пусть хранитель культа занимается своим делом. Религия для души, а вождь, глава рода — для общества.

Но есть в чем упрекнуть волхва.

— Не было такого? Не трогают богов наших? А разве же на капище только славянские боги? — усмехнулся я. — Не потому ли капище не трогают, что там и чужие боги?

Действительно, в круге, конечно же, не на главном месте, и даже где-то пониже остальных истуканов, но было изображение какого-то бога или богини — то ли Тенге, то ли Тенгре. Это я слышал возмущение людей, что как-то не правильно такое. Но возмущались так тихо, что я не сразу и разобрал.

— Когда приходят кочевники, они могут зайти на наше кладбище. Если там не будет их бога, то они посчитают это за обиду, — сказал жрец, но при этом явно растерялся.

Тут, как не крути, но подобное выходит за рамки допустимого.

— Не сметь! — услышал я со спины.

Там был мой отец, и он уже вбивал в землю одного молодого парня. А рядом лежали лук и стрела. Что? Дружок моего убитого братца? Молодец! Верным остается и после смерти Добряты. Жаль, что не со мной.

— Взять его! — выкрикнул я, обращаясь к своим воинам.

А вот теперь нужно показать силу. Навстречу десяти моим бойцам вышли пятеро.

— Бом-бам-бам! — последовали удары.

Молодые люди, которые поспешили проявить строптивость, но уже лежали на земле. Мои бойцы на удивление быстро сбили боевой запал с дружков братца. Наверняка, он, занимаясь борьбой, не настаивал на тренировках и своего окружения. Хотел быть «царь горы» в собственном окружении.

— Ещё кто-то выступит против меня — я буду убивать. Вы вправе выбрать меня или нет, но больше никто не будет покушаться ни на меня, ни на моих родных и близких. Если кто-то захочет посчитаться или поквитаться с моим отцом или матерью, то знайте, что я приду и вырежу всю вашу семью. А что до того, что нельзя нам отдавать своего и что нужно объединяться — на том моё слово, и я от него не отступлю ни на шаг. Готовы биться за свою свободу, за наших богов, за наших женщин и детей? Тогда вы пойдёте со мной. Согласны ли вы оставаться рабами и отдавать своё имущество тем, кто работать не хочет, а только лишь силой оружия забирает себе пропитание, — тогда вы останетесь без меня.

И с этим я направился в родительский дом. Нужно было всё-таки успокоить мать, нужно поговорить и увидеть отношение ко всему происходящему со стороны сестры и младшего брата. Они малы, но все же. Я же не хотел разлада в семье.

Если уж я действительно стану главой большого рода, в который обязательно должны будут войти изверги, то для моего семейства ничего не должно измениться. Они должны оставаться всё так же привилегированными.

Может, в этом и был расчёт моего отца? Он понял, что после истории, когда его сыновья до смерти бились, к нему может возникнуть крайне много вопросов. И если на эти вопросы не будет ответов, то Годя́та может и покинуть, так сказать, свой пост.

А выходит, что он передал его по наследству. Если я всё правильно понял, то отец далеко не глупый человек. И мне нужно было бы иметь рядом с собой такого прозорливого управленца. Да и не против он, судя по тому, что не стал возмущаться, чтобы мы оказывали сопротивление любому, кто станет посягать на нас.

Сердце всё равно было не на месте. Быстрее бы решить все вопросы здесь. Я хотел вернуться в то поселение, где живут бывшие изверги, где сейчас должна находиться моя будущая жена. Я за неё беспокоюсь. И всё-таки любовь не любовь, но определённые эмоции эта женщина во мне вызывает. Мы, мужики, всегда должны быть в ответе, кого…