Наверное, это правильно, когда больше говорят родственники. Но точно неправильным является то, что мы все сидим с Лебедью и жадным взглядом смотрим, как люди чавкают, отрыгиваются, не переставая жуют и заливают всё это хмельным мёдом, а кто и вином. Орут, веселятся. Но нам нужно молчать. Словно бы и нет нас тут.

В какой-то момент я уже хотел начхать на все те условности и традиции, которые я вынужден сейчас исполнять, и приказать, чтобы принесли еду и нам. Вернее, еда-то была, но вся находилась дальше, чем на расстоянии вытянутой руки.

Но, наконец, нас стали провожать в опочивальню. Как-то неожиданно молодые девушки подбежали к моей жене… И откуда только взялись? За столом же их не было. И вот они быстро стали её раздевать, оставляя только в одной исподней рубахе.

Я ожидал, что она пойдёт со мной, но нет. Прошёл мой отец и молча указал в направлении той комнаты, которая готовилась для нашего первого супружеского акта любви. И еще так загадочно улыбался. Словно бы я познаю великое таинство. У меня уже сын есть!

А я что? Я ничего. Разве нужно меня упрашивать, чтобы я пошёл в комнату, где, как я знал, есть уже еда, которую можно есть. Но самое главное — где я могу, наконец-таки, остаться наедине со своей женщиной. Да и от этого шума немного отдохнуть.

Я первым зашёл в небольшую комнату, где была, по сути, одна кровать, которая застлана медвежьей шкурой. Тут же был хлеб, курица, другая еда, вода и что-то хмельное… Пиво, наверное.

В предвкушении я посмотрел на дверь. Но когда уже придёт жена? Поймал себя на мысли, что сам-то и не знаю, а чего именно я хочу больше: скорее начать соитие и всё же предаться любовным ласкам или, в конце концов, поесть?

И вот она вплыла. Да, словно лебедь — в белой рубахе, с вышивкой красными нитками. Где-то же только что переоделась! Была в сероватой льняной, а эта словно была отбелена специально по случаю.

— Я буду звать тебя Люда… Людмила, — сказал я, присаживаясь на край кровати.

— Как тебе будет угодно, муж мой, — сказала, словно пропела, Людмила.

Да, есть такое у славян, правда, по желанию. Можно изменить имя жены в день бракосочетания, если можно назвать так обряд. Это словно в будущем поменять фамилию. Ведь для всех только что Лебедь умерла окончательно.

Получается, что я сейчас буду с тупом? Как-то даже жутко стало. Нет, я буду ее воскрешать, может и пару раз. А выйдет она из этих дверей уже совершенно другим человеком. И, возможно, и с другим именем. Нет, точно с другим именем. Пускай будет Людмилой. Тем более, что это имя очень даже подходит под нынешние реалии.

Люда сняла с меня сапоги, за что я ей дал краюху хлеба и кусок мяса. Так себе обычай. Наверное, было бы неплохо это немного видоизменить. Хотя бы монету давать вместо еды. А то, право слово, словно бы домашних животных кормлю. Неприятное ощущение. Еще и сравнивание за столом то с собаками, то с конями.

— Съешь петуха, муж мой, как бы я, курица твоя, разродилась уже скоро. Заешь всё это хлебом, дабы силы у тебя были, и ты семя посеял во мне…

— И прибухни пива, чтобы быть посмелее, — не выдержал я и перебил жену. — Будет тебе уже все эти слова заученные повторять. Иди ко мне!

Я, сидя, чуть согнулся и коснулся щиколоток своей жены. Поднял голову, чтобы видеть её опущенный взгляд. А потом мои руки заскользили по бархатной коже всё выше и выше.

Жена моя смотрела на меня, то и дело щурясь. Было видно, что она боится того, что неминуемо сейчас произойдёт. Ведь как хорошо, что у антов девушки, в отличие от склавинов, берегут себя до замужества.

Увидеть такое смущение, почувствовать дрожь уже созревшего женского тела — это многого стоит.

Заострив некоторое внимание на особо привлекательном месте моей жены, мягкое, будоражащее сознание, напитывавшее меня силой, я встал и уже резко, задрав руки кверху, поднял рубаху.

Застыл. Словно бы и не видел чуть ранее жену обнаженной на капище. Как будто впервые вовсе увидел удивительные очертания желанного женского тела.

Неловкое положение, когда голова и лицо моей жены были прикрыты материей, и всё остальное тело явилось взору и тщательно, жадно словно бы познаю сущность вселенского разума я изучал жену. Но в этот миг я не думал о какой-то нелепости. Я рассматривал свою женщину и отмечал, что, наверное, я не видел более красивого тела. Или гормоны празднуют победу в моем организме?

Резким движением Люда скинула с себя одежду и принялась раздевать меня. Я был готов накинуться на неё и растерзать — такие эмоции бурлили внутри меня. Особенно, когда она дошла до завязок на моих портках.

Судорожно, быстро, помогая девушке лишить меня одежды, я принялся раздеваться. И как только понял, что стою рядом с ней во всеоружии и она рассматривает то, на что боялась посмотреть ещё когда мы пребывали обнажёнными на капище, повалил её на кровать.

Она сперва молчала, мне даже показалось, что всхлипывает от плача. Но уже скоро ещё больше меня начал распалять звук её стонов. Сумбур. Страсть. Забытие.

А потом мы вышли во двор, довольные, держась за руки. Нужно было совершить последний обряд, после которого всё это закончится, и можно будет спокойно сесть за стол и поступать ровно так же, как и приглашённые гости: есть, пить и веселиться.

Сейчас недоеденный хлеб был отдан специально подведённым к крыльцу терема корове и коню. И всё…

А потом мы пили, старались прижиматься друг к другу, касались коленок. И моя, и её рука постоянно находились под столом. Того быстрого акта любви мне было недостаточно, чтобы в полной мере насытиться этой женщиной.

Но через два часа мы спокойно ушли в свою опочивальню, оставляя гостей, чтобы совершить ещё один акт любви… А потом ещё один — в бане.

— Пошли, княгиня, к людям выйдем, пройдёмся местами да покажем себя, что мы разделяем радость вместе с теми людьми, которые сейчас пируют в городе, — сказал я.

— Мудро, — заметила Люда.

Взяв большую чашу, византийской выделки, из стекла, налив туда вина, мы пошли в город. Нас встречали овациями и аплодисментами. Словно бы просмотрели видеосъемку того, как мы… в спальне, в бане. Хмель немного ударял в голову.

И не было еще такого дня в новой жизни, чтобы так счастливо я себя чувствовал. Может только здесь я и научился чувствовать? Если и так, не вижу стесняться своих эмоций, тем более когда именно такой реакции от меня ждут.

Острог.

Март 530 года.

Зима и начало весны были очень интенсивными. И я не про свою бурную супружескую жизнь. Хотя и мы с Людмилой работали на износ. И все остальные жители города Славгорода не отставали. Не знаю, как в семейной жизни изматываются, но на работах, точно. Ибо работали даже под искусственным светом, палили лучины, но не останавливали производство ни бумаги, ни металлов.

Воины тренировались, ремесленники отрабатывали может и побольше военных. В таком режиме, они никогда не трудились. Но мне нужно было много и всего. Понимал, что поездка в Константинополь необходима. И я должен совместить все: и решение политических вопросов и торговых и еще кое что…

Стали получаться зеркала. Пока небольшие, до метра в высоту и полметра в ширину. Но… получилось же. Золото и серебро утекали сквозь пальцы, все имеющееся использовали на зеркала. Но я искренне надеялся, что не только окупятся вложения, но и случится сверхприбыль.

Каждый мой день начинался с того, что я обходил производства, следил за работой, считал, выполнена ли норма на прошлый день. Если нет, то решали, как лучше наладить работу. Все производства в той или иной степени, но мануфактурное, со специализацией ручного труда.

А была у нас и даже фабрика. Ну если считать наличие трех станков уже фабрикой — то да. Повторить прядильную машинку, примитивную, которую использовали в начале промышленного переворота в Европе и нередко можно было встретить в Пакистане или в Афганистане покинутого мной будущего, сложности не возникло.