Все досада, все разочарование, вся горькая обида отвергнутого самца, которые клокотали в нем с момента их расставания, испарились в мгновение ока, сменившись тошнотворной тревогой. Он двумя шагами пересек хижину и опустился рядом с ней на колени.

— Аша? — его голос прозвучал непривычно тихо.

Она не ответила и не открыла глаза, только застонала. Дарахо прикоснулся к ее лбу — кожа пылала, будто раскаленный камень у очага. Он провел рукой по ее щеке, по шее. Она вся горела.

И тогда его взгляд упал на ее висок, на едва заметную выпуклость под тонкой кожей. Он обратил внимание на нее еще в лесу, но теперь кожа припухла и покраснела. Чужое. В ней было вживлено что-то чужое. Те самые серые твари впихнули в его к’тари какую-то скверну, и теперь она отравляла ее изнутри.

Гнев, на этот раз яростный и чистый, вспыхнул в нем — гнев на тех, кто посмел пометить то, что принадлежит ему. Но гневу сейчас не было места. Он был бесполезен.

Первым порывом было вытащить это из нее, но так нельзя. Он не лекарь, что если причинит вред?

Дарахо вскочил, схватил пустую деревянную чашу и вышел наружу. Стражи молча посторонились.

— Приведите Ри’акса.

У колодца в центре деревни он зачерпнул холодной, чистой воды. Вернувшись, он снова оказался на коленях рядом с ней.

Он окунул край своей повязки в воду и осторожно, с нежностью, которой не ждал от себя, начал обтирать ее лицо, шею, грудь. Капли влаги скатывались по ее горячей коже. Он бормотал, не задумываясь о словах, просто изливая наружу поток успокаивающих звуков, какие использовал, ухаживая за раненым зверьком или больным детенышем в племени.

— Тише, тише, маленькое солнце, — шептал он, и его грубый голос смягчился до хриплого шепота. — Все пройдет. Я здесь. Дарахо здесь.

За спиной послышались осторожные шаги. Ри’акс опустился рядом.

— Звал, вождь?

— Днем с ней все было в порядке. Ран нет, но вот эта штука, — Дарахо указал на висок, — так не выглядела.

Ри’акс никогда раньше не видел своего вождя напуганным, тот всегда сохранял спокойствие и выдержку лучшего воина в деревне.

— Она твоя к'тари? — догадался Ри’акс, когда Дарахо кивнул, он осторожно напомнил. — Чтобы помочь, я должен ее осмотреть?

Дарахо сжал губы, но кивнул. Самцы относились к своим к'тари ревностно, никто не должен был касаться пары. Ри’акс был местным лекарем, обученный матерью и бабкой, он помогал местным женщинам принимать роды, поэтому самцы относились к нему чуть спокойнее и все же он старался действовать осторожнее, чтобы не провоцировать драки.

— Ее имя Аша, — сказал Дарахо сквозь зубы.

Его раздражало, что Ри’акс ощупывает лицо ее самки и кладет ладонь на ее горло, чтобы послушать пульс и дыхание. Он едва сдерживался, чтобы не выбросить его из дома.

Ри’акс осмотрел молодую самку. Она была похожа на женщин нарксов, но ее тело было мягче, на лобке и ногах росли волосы, а сердце билось в три раза быстрее. Хотя это возможно было из-за жара.

— Похоже на обычную лихорадку. Больше сказать не могу. Я принесу лекарство от жара, а ты обтирай ее и проследи чтобы она много пила, когда очнется.

— Она выживет?

Дарахо выглядел таким испуганным и печальным, что на миг Ри’акс увидел перед собой не вождя и лучшего друга, а просто мальчишку. И он не знал, как сказать правду.

Он понятия не имел выживет ли самка. Может что-то в воздухе отравляло ее.

— Ты можешь это убрать?

Дарахо снова указал на шишку на виске Аши. Ри’акс покачал головой, ободряюще похлопал друга по плечу и вышел из дома.

Дарахо не спал всю ночь. снова и снова смачивал ткань, охлаждая кожу своей пары. Его пальцы, способные сломать шею врагу, теперь с невероятной осторожностью отодвинули мокрые пряди волос с ее лица.

Он поил ее лекарством, что принес Ри’акс. Аша глотала, не открывая глаз. Что-то бессвязно бормотал и металась по шукам. Он следил за каждым движением, не мог оторвать от нее взгляд.

Дарахо видел, как тонки ее запястья, будто стебли хрупкого растения. Видел, как трепещут длинные, влажные ресницы на ее щеках. Видел мелкие веснушки, рассыпанные по переносице, как темные песчинки на светлом берегу. Видел ее губы, теперь сухие и потрескавшиеся, которые несколько часов назад он целовал с таким жаром.

Ее уши были маленькими и закругленными, без острых кончиков, как у женщин его рода. Ее тело было лишено защитной мышечной массы, лишено сильных, упругих изгибов, привычных его глазу. Она была хрупкой и нежной.

Его инстинкт самца, жаждущего обладания, отступил, затопленный более древним, более глубинным инстинктом. Инстинктом защитника. Он нашел свою пару. И она была ранена, страдала. Его гордыня, уязвленная ее страхом, его сексуальное желание — все это стало пылью перед простой необходимостью: она должна выжить.

Под утро жар начал спадать. Ее дыхание стало ровнее, тело перестало так сильно метаться. Она утихла, погрузившись в более спокойный сон, ее лицо наконец расслабилось.

Дарахо откинулся на пятки, выдохнув. Усталость навалилась на него всей своей тяжестью, но тревога отступила, сменившись глухой, изматывающей усталостью. Он растянулся рядом с ней на шкурах, осторожно, чтобы не потревожить.

Дарахо не обнимал ее, но лег достаточно близко, чтобы чувствовать исходящее от нее тепло, теперь уже не такое обжигающее, и ее слабый, ровный выдох.

Он смотрел в темноту на свод хижины и слушал ее дыхание. Его к’тари. И пока он дышит, он не позволит ничему и никому причинить ей вред. Ни чужим тварям, ни опасностям джунглей, ни даже его собственному необузданному желанию. Сначала она должна быть целой. Должна быть здорова. Должна… перестать бояться.

И с этой мыслью, тяжелой, как обет, данный предкам, Дарахо наконец позволил сну унести его, положив руку на рукоять ножа, все еще лежащего рядом — тот самый белый нож, который она прятала под шкурой. Он заметил его сразу, когда вошел. Но сейчас это не имело значения.

Аишу разбудило урчание в животе. Она прижала к нему ладонь и прислушалась к ощущениям в остальном теле. Жар, боль и кошмары отступили, оставив после себя только небольшую слабость.

В хижине было прохладно и тихо, только над очагом слабо потрескивали угли и что-то постукивало. Аиша осторожно повернула голову.

Дарахо сидел на корточках у очага, спиной к ней, что-то помешивая в глиняном горшке. Его спина, широкая и покрытая шрамами и голубыми узорами, была напряжена, будто он чувствовал ее пробуждение. Он медленно обернулся.

Его янтарные глаза встретились с ее. В них не было той дикой ярости или всепоглощающего желания, которое она видела в лесу, только усталость, глубокая и настороженность. Он смотрел на нее, как на дикое, пугливое животное, которое может шарахнуться от резкого движения.

Дарахо медленно, демонстративно показал ей горшок, затем деревянную миску. Он приготовил еду для нее.

А что, если это яд? Или снотворное? Но ее тело, измученное болезнью, кричало о другом. Слюна предательски наполнила рот от пряного, мясного запаха. Голод был сильнее страха.

Дарахо, видя ее нерешительность, отодвинулся подальше, к самой стене, и поставил миску на пол между ними. Затем достал еще несколько — с какими-то вареными кореньями, с ягодами странного красного цвета и серыми лепешками. Он жестом пригласил ее, а сам отвел взгляд, уставившись в угол, давая ей пространство.

Аиша, дрожа от слабости и внутренней борьбы, пересела поближе к очагу и взяла миску. Она отломила кусочек лепешки, медленно поднесла ко рту. Она пахла хлебом, а вот вкус был нейтральным, чуть землистым.

Аиша заставила себя проглотить, несмотря на сомнения. Желудок отозвался жгучим спазмом благодарности. Дальше она ела уже жадно, почти не разбирая, зачерпывая тушеное мясо и коренья руками. Это было невероятно вкусно, сытно, по-земному. У мяса был более насыщенный вкус, похожий на говядину, а коренья напомнили ей батат и сельдерей.