Сердце сжалось так, что перехватило дыхание. Я машинально шагнула внутрь, портал за моей спиной тихо пульсировал. Воздух пах старым пергаментом, древесным воском и едва уловимым, знакомым ароматом — его смесью, запахом кожи, стали и чего-то тёплого, что было только его.

Я подошла к столу, провела дрожащими пальцами по гладкой, прохладной поверхности. Там лежала его любимая закладка из закалённой кости. Рядом — недописанное письмо, чернила на котором казались ещё влажными. Это было слишком. Слишком реально. Слишком… живое.

И в этот момент за массивной, резной дверью кабинета, ведущей в покои, я услышала голоса. Приглушённые, но я узнала бы их из тысячи. Низкий, размеренный бас… и более грубый, хрипловатый.

Ледяная волна паники смешалась с невероятным, ослепляющим шоком.

Я обернулась, в проёме стояли они оба. Волот — с лицом, искажённым немой яростью и ужасом. А рядом с ним… Он.

Белет. Не призрак. Не видение из ручья. Плотный, реальный. Его черты были теми же, но заострёнными, глаза горели не тёплым золотом, а холодным, невыносимо ярким пламенем, в котором читались шок, неверие и какая-то всесокрушающая, животная надежда. Он смотрел прямо на меня.

Наши взгляды встретились.

Сердце в груди пропустило удар, потом сжалось в ледяной ком. В ушах зазвенело, мир поплыл, окрасившись в чёрные и золотые пятна. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, и не успела понять, падаю ли я вперёд или назад, в зияющий портал.

Тьма нахлынула мгновенно, без звука, унося с собой последнее осознание: он жив. И он здесь.

Сознание вернулось не сразу. Сначала я почувствовала запах. Не трав и дерева из избушки Ягини. Не пыли и старины из кабинета. Это был… другой запах. Дорогие, тяжёлые ткани, едва уловимый дымок особых благовоний, которые использовали только здесь, и… и его запах. Тот самый, смесь кожи, стали и тёплой, живой силы.

Я лежала на чём-то очень мягком. Открыла глаза. Потолок был знакомым — тёмное дерево с инкрустацией из перламутра, складывавшейся в созвездия нашей первой ночи. Я в его покоях. В нашей… в его спальне.

И рядом… тепло. Дыхание. Я медленно, будто боясь разбить хрустальную грань сна, повернула голову.

Он лежал рядом. Не призрак. Не кошмар. Реальный. Его лицо было так близко, что я могла разглядеть каждую ресницу, каждую тонкую морщинку у глаз, которых раньше не было. Его золотые глаза были широко открыты и смотрели на меня с такой концентрацией, будто он боялся, что я рассыплюсь в прах, если он моргнёт. В них бушевала буря: невыразимая боль, безумная надежда и что-то хрупкое, почти паническое.

— Маша… — его голос был хриплым, едва слышным, будто он два века не произносил этого имени.

И в этот миг воспоминания, не те светлые обрывки из капеллы, а самые страшные, самые чёрные, обрушились на меня лавиной. Холодный зал дворца. Отец с каменным лицом. Тело на погребальных дрогах. Те самые, знакомые до боли черты, искажённые магическим огнём. И внутри… внутри та самая леденящая пустота, зияющая дыра, где раньше жила наша связь. Смерть. Его смерть. И моя собственная смерть вслед за ним.

— Белет… — прошептала я, и голос сорвался. — Это… это невозможно… Я видела… я чувствовала… связь… её нет…

Слова путались, логика разлеталась в клочья. Единственное, что было реальным — это он, живой, дышащий, здесь. И невыносимое противоречие между этим и двухсотлетней уверенностью в его гибели разрывало сознание на части.

— Я сошла с ума, — выдавила я, чувствуя, как по щекам уже текут горячие, солёные потоки. — Меня поглотил разлом… Это видение… галлюцинация…

Я попыталась отодвинуться, отшатнуться от этого мучительного, прекрасного миража, но его руки, которые лежали между нами, вдруг сомкнулись вокруг меня. Не жестко. Не как захват. Но с такой силой, с такой абсолютной, отчаянной реальностью, что воздух вырвался из моих лёгких. Он притянул меня к себе, к своей груди, и я почувствовала стук его сердца — быстрый, неровный, живой.

— Нет, — прошептал он мне в волосы, и его голос дрожал. — Нет, лучик. Это не разлом. Это не безумие. Это я. Это правда.

Его объятия были крепкими, тёплыми, пахли им, и в этом не было ничего от призрака или иллюзии. Но моё тело дрожало мелкой, неконтролируемой дрожью. Разум отказывался принимать. Всё, на чём держалась моя реальность последние 180 лет, рухнуло в одно мгновение. Я была уверена в его смерти так же твёрдо, как в том, что земля под ногами. А теперь… теперь земля уходила из-под ног.

Слёзы лились беззвучно, я даже не рыдала. Просто плакала, уткнувшись лицом в его плечо, в ткань его рубашки, чувствуя его тепло, его дыхание, его живое сердцебиение и одновременно — ту самую, чудовищную пустоту внутри себя, где наша связь должна была пылать ярким пламенем, а была лишь холодная, мёртвая тишина.

— Связь… — пробормотала я сквозь слёзы. — Она молчит… Почему она молчит, если ты жив?..

Он не ответил сразу, лишь сильнее прижал меня к себе, и в его объятии была не только нежность, но и ярость — ярость на того, кто всё это устроил.

— Отец, — прошептал он, и в этом слове было столько ненависти, что стало холодно даже в его тепле. — Он обманул нас обоих. Он всё подделал. И нашу связь… он её заблокировал, чтобы мы поверили.

Слова доходили до сознания медленно, как сквозь толстый слой ваты. Обман. Подделка. Блокада. Это было слишком огромно, слишком чудовищно, чтобы осознать сразу.

Я просто лежала в его объятиях, плача, дрожа, пытаясь совместить в голове несовместимое: холод трупа, который я видела, и тепло этого живого тела; пустоту внутри и его голос, звучащий так близко; 180 лет тоски и эти несколько секунд абсолютного, ослепляющего шока.

Я была не в аду и не в раю. Я была в самом центре разлома своей собственной жизни. И единственной опорой в этом падении были его руки, державшие меня так крепко, будто он больше никогда не отпустит. Даже если я сама ещё не могла поверить, что это — не сон.

Его шёпот прозвучал прямо у моего уха, сдавленный, полный такого благоговейного ужаса и обожания, что слёзы хлынули с новой силой.

— Моя… Мария… Боги…

Он не отпускал меня, но его объятия из железных стали трепещущими. Он прижимал меня к себе, будто впитывая каждый контур моего тела, каждый вздох, как человек, нашедший источник в пустыне после долгих лет жажды. Его губы коснулись моего виска — не поцелуй, а скорее прикосновение, проверка на реальность. Потом ещё одно — на скулу, подхватывая солёную каплю.

— Не плачь, — прошептал он, но его собственный голос был разбитым. — Не плачь, лучик, пожалуйста…

Но он сам «забирал» эти слёзы. Его губы, тёплые и чуть шершавые, перемещались по моему лицу, ловя каждую слезинку, как драгоценность. Касались уголков глаз, переносицы, щёк. Каждое прикосновение было нежным, почти невесомым, но за ним стояла такая всесокрушающая сила чувств, что мне казалось, я рассыплюсь под этим напором нежности после 180 лет ледяного одиночества.

Я не могла ответить. Не могла даже поднять руки, чтобы обнять его. Я была парализована шоком, противоречием между тем, что видят глаза и чувствует кожа, и тем, что знает разум и помнит душа. Я просто позволяла ему, зажмурившись, чувствуя, как его дыхание смешивается с моим, как его тепло медленно проникает сквозь одежду, растапливая лёд внутри.

Он закончил «собирать» слёзы и на миг отстранился, всего на сантиметр, чтобы посмотреть мне в лицо. Его золотые глаза были влажными, в них плавилось что-то дикое и беззащитное одновременно.

— Это правда, — сказал он снова, и теперь в его голосе была стальная убеждённость, сквозь которую всё ещё пробивалась дрожь. — Я клянусь тебе чем угодно. Это не сон. Не видение. Это я. Я жив. И ты… ты жива. Ты здесь.

Он снова притянул меня, уже не стараясь остановить слёзы, а просто держа, укрывая своим телом, будто от всех зол мира. Его губы нашли мои. Это был не страстный поцелуй. Это было соединение. Молчаливая клятва. Подтверждение. В нём была горечь слёз, отчаяние прошедших веков и такая хрупкая, новая надежда, что сердце защемило ещё больнее.