Она снова отвернулась, будто сказала всё, что хотела. А я сидела, чувствуя, как по жилам разливается странный, лесной покой, и смотрела в темноту уже не со страхом, а с тихим, осторожным ожиданием. Возможно, Добрянка — это не просто глушь. Возможно, это именно то место, куда меня привела не просто случайность, а сама уставшая от бега душа.

Автобус, фыркнув, оставил нас на обочине пыльной дороги у таблички «Добрянка». Воздух пах хвоей, сырой землей и далёким дымком печи. Тишина после грохота двигателя была оглушительной.

Ягиня ловко спрыгнула на землю, её движения были удивительно ловкими для «старушки». Я потянулась к её неказистой холщовой сумке.

— Давайте, я помогу донести.

Она обернулась и ткнула пальцем мне в грудь, точнее, в то место, где под курткой было пусто и холодно.

— Ты себе сначала помоги, — сказала она не без суровости, но глаза её светились чем-то вроде заботливой досады. — Вечером жду к себе. Как стемнеет. Домик у старых сосен, с резными ставнями — не пройдёшь мимо. Побеседуем.

Она повернулась, чтобы уходить, но на полпути обернулась ещё раз. Её взгляд стал пронзительным, серьёзным.

— И помни, милочка: твой муж не хотел бы тебе такой участи. Высушиться, потухнуть, бегать как затравленный зверёк. Я его не знала, но про таких, как он, слышала. Гордые. Сильные. Любили сильно. Таким не по нраву, когда их любовь в прах превращают.

Её слова ударили прямо в солнечное сплетение, заставив согнуться от внутренней боли. Она права. Белет… он бы ненавидел это. Ненавидел бы меня в этом жалком, испуганном, тёмноволосом обличье.

Ягиня смягчила голос.

— Делай, если не ради себя — то ради него. Силу вернём. И точку… — она снова ткнула пальцем в воздух у моего виска, а потом в область сердца, — вот здесь, и здесь, залечим. В голове все и душе. Чтобы помнила, но не болело каждым вздохом.

Она кивнула, словно поставив точку в разговоре, и зашагала по просёлочной дороге, быстро растворяясь в вечерних сумерках. Её фигура будто слилась с тенью от сосен.

Я осталась стоять у остановки с одной сумкой в руке, но с неожиданной тяжестью в душе. Тяжестью не страха, а… ответственности. Перед собой? Перед его памятью?

«Делай, если не ради себя — то ради него».

Это было неожиданным ключом. Саму себя я давно перестала считать кем-то, достойным усилий. Но его… его память. Ту, что я носила как тяжёлый, ледяной камень, можно было попробовать нести иначе. Не как гроб, а как… знамя. Как то, что должно быть защищено от полного забвения, от превращения в пыль.

Я вздохнула и пошла по указателю к дачному посёлку. Лёгкий, горьковато-травяной привкус её отвара ещё оставался на языке, приглушая остроту паники. В голове, вместо хаотичного вихря «беги-спрячься», зазвучали другие слова: «Вечером жду. Побеседуем».

И впервые за долгое время в этой мысли не было только страха. Было пугающее, но жгучее любопытство. И слабая, едва теплящаяся искра чего-то, что могло бы быть началом пути не от, а к.

Отчёт тенебров лежал передо мной открытым, но я уже не видел строк. В ушах стоял ровный, тихий гул — отзвук того самого молчания, что длилось почти два века.

Волот сказал: «Она жива». И в этот миг вселенная перевернулась. Смерть оказалась ложью. Но за ней открылась новая, более глубокая бездна понимания.

Почему?

Этот вопрос вонзился в мозг острее любого клинка. Если она жива — почему не искала? Почему не пыталась выйти на связь? Почему, чёрт возьми, она бежала, увидев Волота, будто привидение из прошлого, которое должно было навеки остаться в прошлом?

Ответ пришёл сам, холодный и безжалостный, как истина, которая всегда была у меня перед глазами, но на которую я не смел смотреть.

Только если… только если она верила, что я мёртв.

Дьявол. Так оно и было. Отец показал ей тело. Моё тело. Идеальную подделку. И для неё, чья связь со мной была… была живой, дышащей вещью, что должно было стать доказательством… что она почувствовала в тот момент?

Я закрыл глаза, пытаясь представить. Её вызывают в тронный зал или в какие-то покои. Отец стоит с ледяным лицом. На полу или на погребальных дрогах лежит… я. Вернее, то, что выглядело как я. И она… она подходит. Она протягивает руку. Ищет ту самую нить внутри себя, тот тёплый уголёк в груди, что всегда горел, пока я был жив. И находит…

Пустоту.

Потому что отец, Артамаэль, Повелитель Бездны, мог создать не только фальшивое тело, но и иллюзию разрыва. Наложить проклятие, блокировку, симуляцию смерти на саму нашу связь. Для неё, в тот ужасный момент, доказательства были железными: глаза (ложь), осязание (ложь) и самое главное — её собственная душа (величайшая ложь).

И она поверила.

О, Боги всех миров… она поверила.

Не несколько дней. Не несколько лет. Почти двести лет.

Я откинулся на спинку кресла, и по телу прокатилась волна такого физического страдания, что я схватился за ручки кресла, чтобы не рухнуть. Это была не моя боль. Это была её боль. Проецируемая через годы и пространство, но от этого не менее реальная.

Двести лет она прожила с этой верой. С этим знанием, что я мертв. Что наш ребёнок умер. Что всё, ради чего она дышала, превратилось в пепел. И она не просто горевала. Она бежала. От всего, что могло напомнить. От запаха Ада, от вида демонов, от своего собственного отражения, если оно напоминало ей о той, кем она была со мной. Она выжгла себя. Изменила. Спряталась в мире, где нет магии, где нет нас.

И всё это время… я был здесь. Живой. Дышащий. Терзающийся своей пустотой, но живой. Я отбивался от назойливых невест, строил холодные планы, существовал как автомат. А она… она каждый день просыпалась с этой дырой внутри. Каждый день боролась с болью, которая не утихала, а лишь каменела.

«Почему она не искала?» — спрашивал я себя. Да потому что для неё нечего было искать! Могилу? Она и так носила её в себе. Правду? Она уже получила самую убедительную правду из возможных — от своего собственного сердца.

Волнение от новости «она жива» сменилось леденящим ужасом и всепоглощающей, жгучей виной. Виной выжившего. Виной того, кто не смог защитить, не смог предвидеть, не смог… не смог даже умереть по-настоящему, чтобы избавить её от этой пытки.

Я поднялся и подошёл к окну. Багровое небо Ада казалось теперь не вечным пейзажем, а гигантским, насмешливым саваном. За ним, в холодном, синем мире людей, моя жена — нет, вдова, по её убеждению — пыталась жить. С тёмными волосами. Со страхом в глазах.

И теперь, когда правда начала просачиваться ко мне, к ней явился Волот. Не вестник спасения, а призрак из кошмара. Ещё одно доказательство того ада, который отнял у неё всё. Конечно, она побежала, куда глаза глядят.

Моя ярость на отца достигла новой, немой стадии. Это было уже не пламя. Это была чёрная звезда, коллапсирующая в самой глубине моего существа, готовая поглотить всё вокруг, но вместе с яростью пришла и ясность. Теперь я понимал правила этой игры. Понимал глубину её ран. Подходить к ней с криками «Я жив!» было бы жестокостью. Это могло разрушить её окончательно. Сначала нужно было… исцелить почву. Дать ей опору. Дать ей выбор.

Я повернулся от окна. Отчёты тенебров, зацепки, расследование — всё это было важно. Но теперь у этого была ещё и эмоциональная составляющая. Мне нужно было не только найти технические доказательства отцовской лжи. Мне нужно было понять, как снять ту блокировку с нашей связи, если она всё ещё действует. И как сделать это так, чтобы не убить её шоком.

И первым шагом было позволить Волоту быть её тенью. Не пугать. Но и не дать отцу или кому-либо ещё до неё добраться. А самому… самому нужно было найти способ связаться. Не через портал страха. А как-то иначе. Мягко. Так, чтобы дать ей контроль.

Я посмотрел на гребень в нише. Он был немым свидетелем нашего прошлого счастья и начала её долгой, одинокой агонии.