— Это была она.

Тишина. Он не двигался.

— Кто «она»? — голос стал тише, опаснее.

— Мария, — прошипел я. — Лучик, чёрт возьми! Она жива! Я почувствовал её! Видел отблеск её силы! Она оборвала связь, когда я попытался… А потом, сегодня, я нашёл её! В её мире! Она бегала, как испуганный зверёк, с тёмными волосами, но это была ОНА!

Изображение Белета не дрогнуло. Но я видел, как медленно, очень медленно, он откинулся на спинку кресла. Его лицо стало совершенно пустым. Как тогда, у того тела.

— Волот, — сказал он с ледяным спокойствием. — Мы оба видели. Я чувствовал разрыв связи. Ты сам…

— А мог ли отец подделать и то, и другое? — врезал я, не давая договорить. — Слушай, брат! Труп? Любой морг-некромант склепает. А связь? Он — Повелитель Бездны! Он мог… я не знаю, вогнать клин, создать иллюзию пустоты! Чтобы ты СДАЛСЯ! Чтобы ты перестал искать и наконец женился на какой-нибудь суке с правильной кровью!

Белет смотрел на меня. В его золотых глазах не было надежды. Там шла война. Война между 180 годами веры в её смерть и диким, безумным шансом, который я только что бросил ему в лицо.

— Зачем? — спросил он наконец, и голос его был хриплым. — Зачем ему этот спектакль? Чтобы мучить меня?

— Чтобы контролировать тебя! — заорал я. — Пока ты верил, что она мёртва, ты был… управляем. Пустой, но предсказуемый. А если бы ты узнал, что она жива и скрывается… ты бы сжёг пол-Ада, чтобы найти её! Он этого не допустил!

Белет закрыл глаза. Дышал глубоко и ровно, как перед решающей битвой. Когда открыл, в них горело уже не опустошение. Горел холодный, расчётливый огонь.

— Ты уверен?

— Я видел её силу. Узнал бы её магический почерк в любом обличье. А её паника… это была не паника наёмника. Это был ужас того, кого нашли.

Он медленно поднялся.

— Где она сейчас?

— Сбежала. Спряталась. Но я знаю район, знаю её привычки. Она там.

— Не приближайся, — резко приказал он. — Если это правда… если отец всё это подстроил… то она — живое доказательство его лжи. Он будет искать её, чтобы стереть. Ты теперь её единственная защита в том мире. Тень. Ничего больше. Понятно?

— Понятно, — пробурчал я. Щит. От собственного отца. Для женщины, которая, скорее всего, ненавидит всё наше племя. Ирония судьбы — пиздец.

— Я… мне нужно осмыслить, — сказал Белет, и в его голосе прозвучала не привычная усталость, а сосредоточенность. — Мне нужно проверить кое-что. Старые отчёты. Действия отца в те дни. Ты… просто будь рядом. На всякий случай.

Связь начала рваться.

— Держи меня в курсе, — бросил он напоследок, и изображение погасло.

Я опустил коммуникатор. В тишине чертогов мои мысли грохотали, как обвалы. Если это правда… то отец не просто убил её. Он убил нас — меня, Белета — на 180 лет. И если она жива… то вся моя ярость, всё моё существование обретает новый смысл.

Я подошёл к стойке, налил себе чистейшего, обжигающего адского спирта. Выпил залпом. Горло обожгло, но мысли стали острее.

«Ладно, лучик, — подумал я, глядя в пустоту туда, где, как я теперь знал, она была. — Сиди тихо. Теперь за тобой присматривает не только твой мёртвый муж, но и его живой, очень злой брат. А мы, демоны, своих — не бросаем. Даже если они от нас бегут.»

Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухими ударами в висках. Я влетела в квартиру, захлопнула дверь и прислонилась к ней спиной, как будто могла удержать целый мир снаружи. Дыхание срывалось на короткие, болезненные всхлипы.

Зачем? Зачем он ищет? Зачем⁈

Вопросы бились в голове, как пойманные птицы. Волот. Его золотые глаза, такие живые, такие знакомые в своей чужеродности, преследовали меня. Он не просто случайно оказался там. Он ждал. Он искал.

Это больно. Неужели он не понимает?

Каждая секунда в его поле зрения была пыткой. Это был кусок того мира, того ада, который я похоронила. Он был частью самых светлых воспоминаний — и самых тёмных. Он был там, когда мы смеялись. И он был там, когда всё рухнуло. Видеть его — значит заново переживать и то, и другое. А я не могу. Я не вынесу.

Димы не было. Тишина в квартине была гулкой, зловещей. Она давила. Нужно было двигаться. Действовать.

Я рванула в спальню, выдернула с верхней полки старую спортивную сумку. Надо скрыться. Уехать. Подальше от этого города, от набережной, от его взгляда. На дачу. Мысль возникла сама собой, чистая и ясная. Да, дача. За городом, в лесу, среди старых сосен и тишины. Как раз лето. Отличная причина для всех. Для Димы. Для самой себя.

Я начала сгребать в сумку вещи на автомате: джинсы, футболки, свитер, бельё. Руки дрожали, я роняла вещи, поднимала, запихивала снова. Потом — аптечка, зарядки, ноутбук (работать же можно откуда угодно, да, Дим?). Мысли скакали, не задерживаясь. Главное — уехать. Сейчас.

— Маш?

Я вздрогнула так, что чуть не уронила сумку. В дверном проёме стоял Дим. Он смотрел на меня, на хаос в комнате, на моё, должно быть, дикое лицо. В его глазах было недоумение и тревога.

— Что случилось?

Слова застряли в горле комом. Я попыталась их протолкнуть, и они вырвались хрипло, сдавленно:

— Прошлое… в дверь стучится.

Он поморщился, не понимая.

— В смысле? Кто? Твои… родители? — Он всё ещё думал о них, о тех далёких, несуществующих людях из моих легенд.

— Брат мужа, — выпалила я, и само звучание этих слов в наших с ним стенах, пахнущих свежим ремонтом, казалось кощунством.

Лицо Димы стало напряжённым. Он знал, что «муж» — это не просто бывший парень. Это была та самая, огромная, страшная часть моего прошлого, которую он принял на веру, но никогда по-настоящему не касался.

— Он… что, нашёл тебя? — спросил он тихо.

— Да. Нашёл, — я кивнула, и голос снова начал срываться. — Дим, давай уедем? Ну или… я уеду. На нашу дачу. Ненадолго. Просто… чтобы переждать.

Он вошёл в комнату, осторожно, как к раненому зверю.

— Да, конечно, — сказал он сразу, без колебаний. Потом его лицо омрачилось. — Только я… я же не могу взять отпуск сейчас. Только что повышение, проекты… ты же понимаешь.

— Я понимаю! — поспешно согласилась я, хватая его слова, как спасательный круг. — Я понимаю. По выходным будешь приезжать. Или я… если всё утихнет. Просто… — я отвернулась, сминая в руках свитер. — Просто я не хочу, чтобы прошлое ворвалось сюда. В наш дом. В нашу жизнь. Я не хочу, чтобы оно всё испачкало.

Я сказала это, глядя в пол, и чувствовала жгучую ложь своих слов. Оно уже здесь. Оно уже ворвалось. Оно стояло на набережной и смотрело на меня золотыми глазами. Но я могла попытаться защитить хоть это — наш с ним коврик у двери, наши совместные фотографии на холодильнике, эту иллюзию нормальности.

Дим подошёл, обнял меня. Его объятия были тёплыми, крепкими, такими земными.

— Хорошо, — прошептал он мне в волосы. — Уезжай. Отдохни. Я буду звонить. А если что… если этот… брат… появится снова, ты сразу мне. Мы как-нибудь разберёмся.

Он говорил «разберёмся» с такой наивной уверенностью человека, который разбирается с трудными клиентами или поломкой в машине. Он не представлял, с чем предлагает «разобраться». Но в его уверенности была сила. Сила этого мира. Сила, которую я выбрала для себя.

Я кивнула, прижавшись к его груди.

— Спасибо.

Он помог мне дособрать вещи, налил чаю в дорогу, пока я в панике проверяла, выключен ли утюг и газ. Через час я уже сидела в его машине, и он вёз меня на автовокзал. Я смотрела в окно на мелькающие улицы, и каждый тёмный силуэт мужского роста заставлял сердце замирать.

Я бежала. Снова. Но теперь у меня было куда бежать. Была дача. Было лето. Был Дима, который верил, что это просто «переждать».

А в кармане, на дне сумки, рядом с зарядкой, лежал бархатный мешочек с холодным металлом внутри. Я не могла оставить его. Даже убегая от прошлого, я тащила его с собой. Потому что, похоже, прошлое — это не место. Это то, что ты носишь в себе. И от этого не сбежать даже на самый дальний, самый тихий хутор.