И Мал'кор, существо, ценящее именно такие изощрённые паттерны страдания, мог согласиться. Он мог вплести отголоски той настоящей боли в свои фальшивки, сделав их неотличимыми. А может, и не просто отголоски… Может, он привязал свою иллюзию к этой реальной трагедии, сделав её якорем.

Значит, теперь, когда ложь трещит… эта привязка могла вести себя непредсказуемо. Боль от потери ребёнка, которая всегда была в Марии, могла теперь резонировать с остатками магии Мал'кора. Могла усиливаться. Искажаться. Или наоборот — стать ключом к разгадке.

Мне нужно было срочно поговорить с Белетом. Но не по каналу. Лично. И осторожно, чтобы не добить его этой догадкой. И… Боже, Мария. Она только начала прикасаться к той боли. Что, если прикосновение Ягининой силы к её завалам разбудит не только её собственную силу, но и этот вплетённый, чужеродный отклик?

Я выругался, уже не сдерживаясь, и рванул с места. Нужно было двигаться. Быстрее. К своим информаторам — проверить догадку о сделке. А потом… потом, возможно, к Ягине. Предупредить. Чтобы она была готова к тому, что в ранах Марии может быть не только её собственная скорбь, но и отравленный след древней, бездушной магии.

Два дня. Два дня ежедневных, по нарастающей, сеансов с Ягиней. Она не давала мне опомниться. Утром — «заход» на пятнадцать, потом на двадцать секунд. Вечером — ещё один. Между ними — странные, горькие отвары, которые заставляли потеть и дремать, простые работы по дому (подметание двора, переборка сушёных грибов) и тишина. Тишина, в которой я училась слушать новый шум внутри себя.

Это уже не была глухая стена. Это было поле боя. Разрушенные укрепления, обломки завалов, свежие, саднящие проломы. И сквозь них — слабые, но неоспоримые токи. Сначала просто ощущение движения, потом — проблески цвета за закрытыми глазами, потом — отдалённые, искажённые эхо чувств. Не конкретных воспоминаний. Просто… чувств. Вспышка безудержной радости (его смех?). Глухая, всепоглощающая тоска (пустая колыбель?). Острый, чистый восторг (первый поцелуй на фестивале?).

Я была измождена, как после долгой, изнурительной болезни. Каждый мускул ныл, голова была тяжёлой, но сознание — непривычно ясным. Я лежала на лавке после утреннего сеанса, просто глядя, как пылинки танцуют в луче солнца из окна, когда услышала звук мотора.

Сердце ёкнуло, узнав звук его машины. Дима. Он сказал, что постарается вырваться.

Ягиня, стоявшая у стола, насторожилась, как старый сторожевой пёс.

— Человек твой? — бросила она, не оборачиваясь.

— Да, — прошептала я, с трудом приподнимаясь. Голова закружилась.

— Ну, встречай. А я… я пойду в лес, кореньев накопаю. — Она быстрым движением накинула платок и взяла корзинку. На пороге обернулась, её взгляд был предостерегающим. — Помни, о чём говорили. Не лги. Но и не рви сгоряча. Чувствуй.

Она вышла, хлопнув дверью, как раз в тот момент, когда на крыльцо поднялись шаги.

Дверь открылась, и в неё вписался Дим. Он привёз с собой целый пакет продуктов, лицо его сияло от радости видеть меня, но улыбка сползла с его губ, когда он меня разглядел.

— Маш? Боже, что с тобой? — Он бросил пакет на стол и подбежал ко мне. — Ты… ты как будто гриппом переболела тяжелейшим. Или… — его взгляд упал на мои волосы, уже отросшие на пару сантиметров, и на пробивающийся у корней золотистый оттенок. — Ты… краску смыла?

Я попыталась улыбнуться, но получилось жалко.

— Привет. Да, немного… не в себе. Помогала тут, устала.

Он сел рядом, взял мою руку. Его ладонь была тёплой, живой, такой знакомой. И такой чужой в этой избушке, пахнущей магией и древностью.

— Ты точно помогала бабушке? — спросил он тихо, изучая моё лицо. — У тебя вид… будто тебя через мясорубку прокрутили. Может, к врачу? Или… это опять «то»?

В его глазах читалась забота, но и усталое, знакомое беспокойство. Беспокойство человека, который любит, но не понимает и уже устал от этой непонятности.

В этот момент, глядя в его глаза, чувствуя его руку в своей, я поняла, что Ягиня права. Нельзя больше. Нельзя тянуть. Это нечестно. По отношению к нему. И по отношению к той женщине, которой я медленно, мучительно, становлюсь.

Я глубоко вздохнула, вытащила свою руку из его.

— Дим, — начала я, и голос прозвучал хрипло, но твёрже, чем я ожидала. — Нам нужно поговорить.

— Маш, у тебя рак? Я… Я буду до конца! С тобой!

Он схватил мою руку снова, крепче, будто боясь, что я вот-вот испарюсь. Его глаза, всегда такие ясные и уверенные, теперь были полны паники, которую он пытался задавить решимостью. «Рак». В его мире, в мире машин, ипотек и человеческих болезней, это было самое страшное объяснение моему виду. И он тут же сказал, что будет со мной «до конца». Без колебаний.

Сердце разрывалось на части. От его преданности. От моей лжи. От невозможности всего этого.

— Нет, Дим, — выдохнула я, и голос снова дрогнул. — Не рак. Не… не в том смысле.

Я отняла руку, встала, чтобы отойти на шаг, создать хоть какую-то дистанцию. Мне нужен был воздух. Но воздух здесь был другим. Он был наполнен гулом разломов, которые он не слышал, и запахом трав, которые он не узнавал.

— Это… это проще и сложнее, чем болезнь, — начала я, глядя куда-то мимо него, в стену, за которой чувствовалось биение иного мира. — Ты помнишь, я рассказывала тебе… про мужа. Про то, кем я была.

Он кивнул, напрягшись. Его лицо стало осторожным, как у человека, готовящегося выслушать тяжёлую, но знакомую историю.

— Да, помню. Демон. Ты сбежала. Я… я принял это.

— Ты принял историю, Дим, — поправила я тихо. — Как сказку. Как страшную сказку из моего прошлого. Но она… она не прошлое.

Я обернулась к нему, заставляя себя встретиться с его взглядом.

— Она — я. Не та часть, которая любит тебя и хочет с тобой тихой жизни. Другая. Та, что связана с другими мирами. С другой силой. Та, чьё сердце разбито не просто потерей, а… магией, вещами, которые ты даже не можешь представить.

Он смотрел на меня, и я видела, как в его глазах идёт борьба. Рациональный ум отказывался понимать, но любящее сердце чувствовало, что это правда. Горькая, неудобоваримая правда.

— И что теперь? — спросил он, и голос его был плоским. — Ты… ты возвращаешься туда? К нему? Он же мёртв!

— Он мёртв, — согласилась я, и это была пока ещё правда. Или то, во что я верила. — Но я — жива. И та жизнь, которую я пыталась построить здесь, с тобой… она была попыткой скрыться. От себя. От этой боли. От этой… силы. Я думала, что смогу её задавить, забыть. Сделать из себя обычную женщину.

Я сделала шаг к нему, но не для того, чтобы обнять. Чтобы он видел моё лицо, мои глаза, в которых, возможно, уже плескались отблески того, другого света.

— Но не получается, Дим. Она во мне. И сейчас… сейчас я пытаюсь не убежать от неё, а… разобраться. Принять. Вылечить ту рану, из-за которой я бежала. И этот процесс… он тяжёлый. Он меняет меня. Возвращает ту, кем я была. Частично.

Он молчал. Дышал тяжело.

— Так что… ты уходишь? — наконец выдавил он.

— Я не знаю, куда я иду, — честно призналась я. — Но я знаю, что не могу больше тянуть тебя за собой. В этот… хаос. В мир, где на тебя может смотреть демон на набережной, где бабушка по соседству может оказаться лесной ведьмой, а твоя девушка может валиться с ног не от гриппа, а от попыток заново собрать свою магическую душу. Это не твоя жизнь, Дим. Ты заслуживаешь простого счастья. С женщиной, которая будет с тобой на одной волне. Которая будет мечтать об ипотеке и детях, а не о стабилизации порталов.

Я сказала это, и каждое слово резало по живому. Но это были слова освобождения. Для него.

Он опустил голову, сжал кулаки. Когда поднял взгляд, в его глазах стояли слёзы.

— А наша любовь? Наши пять лет? Это что, была просто… анестезия?

— Нет, — резко ответила я, и мои собственные слёзы хлынули ручьём. — Это была любовь, Дим. Настоящая. Моя к тебе — благодарная, тёплая, искренняя. И твоя ко мне — чистая, сильная. Но это была любовь к той версии меня, которую я тебе показала. К Маше. А я… я не совсем она. И с каждым днем становлюсь ей всё меньше. И это будет только хуже. Для тебя.