Я влетела в дом, захлопнув дверь, и прислонилась к ней спиной, пытаясь успокоить бешеный стук сердца. Ягиня, сидевшая у стола и чинившая что-то, подняла на меня взгляд.

— Чего припустила, как ошпаренная? — спросила она, отложив шитьё. — Кого в ручье увидела, русалку?

— Ничего… просто темно. Показалось, — выдохнула я, не в силах объяснить ту леденящую вспышку — образ в воде.

Она изучающе посмотрела на меня, но лишь хмыкнула.

— Разломы шутят. Не корми их своим страхом. Чай пей, успокоительный, на столе стоит.

Я кивнула и направилась к столу, к кружке, где светился Лунный Шёпот. Его холодный свет теперь казался зловещим.

Ягиня, допив свою чашку, вдруг отложила её со стуком.

— Так, слушай сюда, Маш. Я завтра еду в город по делам. Навестить сестру, она там обосновалась. Ты сиди и смотри — не уходи никуда далеко. А лучше вообще из дома не выходи.

Я вздрогнула, оторвавшись от созерцания цветка.

— А что? Кто-то может прийти?

— Ну, мало ли всяких, — буркнула она, избегая прямого взгляда. — Вот Волот твой шастает, золотоглазый… Да и не только он. Лес лесом, но слухи по границам ползут. Дом охраняет и никого внутрь не пустит, но ты лишний раз не искушай судьбу. Сиди, отдыхай, силы копи. Я вернусь к вечеру.

Я сглотнула. Мысль остаться одной в этом доме на краю разломов, где в ручье являются видения, а коты приносят цветы из прошлого, была не из приятных.

— Да… поняла, — тихо ответила я.

— Вот и умница, — кивнула Ягиня, вставая. — А теперь давай-ка, помоги мне травы эти разложить, что на завтра собрала. И про видения забудь. Спишь плохо — от этого всё.

Воздух здесь был густым от запаха гниющей магии, дешёвых наркотических испарений и вечного страха. Нижний город Ада — не место для наследного князя, но наследный князь Белиал был для этого мира призраком, холодной функцией, маской. Здесь же был я — сущность с горящими золотым огнём глазами и ледяной яростью в душе, раскалённой догадкой о цене, заплаченной за нашу с Марией мнимую смерть. Волот, копавшийся в самых гнилых углах Преисподней, вытащил на свет свидетеля— Банши. Не мифическая плакальщица, а информаторша. Та, что специализируется на сделках, где платят не золотом, а болью, потерями, разбитыми судьбами. Говорили, она была посредником в делах, слишком… эстетически изощрённых даже для демонов. Таких, где платой могла стать чистая агония от утраты нерождённого наследника.

Волот шёл впереди, его плечи, казалось, раздвигали саму вонючую тьму трущоб. Он излучал такую концентрацию готового к насилию бешенства, что даже местная шваль, обычно не брезгующая никакой добычей, шарахалась в стороны, забиваясь в щели. Я следовал в его кильватере, в плаще с капюшоном, но скрыть ауру князя — даже в таком виде — было невозможно. От меня исходил немой, давящий холод, от которого гасли блики на лужах какой-то едкой жидкости.

— Здесь, — проскрежетал Волот, сворачивая в лаз между двумя постройками, больше похожими на грудой сваленные черепа и ржавые пластины. В конце тупика мерцал тусклый, сиреневый отсвет — признак магии, не утробно-адской, а заёмной, стыдливо скрываемой. Чужеродной.

Дверь была не из материи, а из спрессованного шёпота и отчаяния. Она пульсировала, как открытая рана. Волот, не тратя времени на церемонии, ткнул в неё кулаком, обёрнутым полосой грубой кожи. Удар был беззвучным, но дверь сдалась с тихим, похожим на всхлип, хрустом.

Внутри пространство было вывернуто наизнанку. Казалось, мы стоим не в комнате, а внутри огромного, высохшего уха. Воздух дрожал от неслышимых глазу частот, от которых на зубах появлялся металлический привкус. На груде чего-то мягкого и бесформенного сидела… сущность. Её контуры плыли, как в мареве жара. Длинные пряди волос, цвета холодного пепла, скрывали лицо, в котором угадывались лишь глубокие впадины глаз и щель рта, всегда приоткрытая, будто в беззвучном, вечном крике. Банши.

— Кто… — её «голос» был не звуком. Это была вибрация, ввинчивающаяся прямо в кость, в мозг, в самое нутро, где таилась собственная, выстраданная боль. — Кто пришёл к старой плакальщице с такой… свежей раной? И с такой… старой, вымороженной яростью?

Её безликий «взгляд» скользнул по Волоту, полный презрительного узнавания буйного демона-солдата, а затем устремился на меня. И замер. Сиреневое мерцание вокруг неё дрогнуло.

— О-хо… — вибрация стала тоньше, почти музыкальной, но от этого не менее отвратительной. — Тень князя. Нет. Не тень. Сам князь. Но какой холодный. Какой… пустой от того, что было вынуто. И полный тем, что было вложено взамен.

Я сделал шаг вперёд, и холод от меня пополз по стенам этого уродливого логова, покрывая их инеем.

— «Гость А.», — произнёс я, и мои слова упали в дрожащую тишину комнаты, как камни в чёрную воду. — Архив некромантии. 180 лет назад. Ты была связной.

Банши затрепетала. Её форма заколебалась сильнее.

— Старые сделки… старые боли… Они записаны здесь, — её щель-рот пошевелилась, указывая на собственную грудь, вернее, на то, что её заменяло. — Но они дороги. Очень. Особенно те, что связаны с… сокровенными утратами. С тем, что даже у демонов отнимает дар речи.

— Назови имя того, кто пришёл к моему отцу, — голос мой был ровным, как лезвие. — Или я сам найду эту запись в твоей сущности. И это будет больнее, чем любая твоя сделка.

Волот рядом заурчал, сжимая кулаки, от которых пошла лёгкая волна жара, противостоящая моему холоду.

Банши издала звук, похожий на шипение кипящего масла.

— Вы не понимаете… Плата за ту информацию… она уже внесена. Часть её — с вами. Она в самой пустоте внутри вас, князь. В той боли, что вас согревала и жгла два века. Вы хотите вырвать страницу из книги, которую сами же и оплатили кровью своего чада?

От её слов я не дрогнул. Я позволил ярости, что клокотала во мне, выйти наружу не криком, а сконцентрированным, титаническим давлением. Воздух в логове затрещал, сиреневый свет померк, подавленный золотым сиянием моих глаз, в которых теперь бушевал не холодный, а настоящий, сжигающий всё на своём пути адский огонь.

— Назови. Имя. — прозвучало не как просьба, а как приказ, от которого задрожала сама ткань этого места.

Банши сжалась, её форма стала чётче от ужаса. Она поняла, что имеет дело не с горем, ищущим правды, а с силой, которая готова разорвать саму реальность, чтобы эту правду добыть.

— Мал'кор… — выдохнула она вибрацией, полной страха и… странного, извращённого почтения. — Плетальщик пришёл. Он… он взял право на скорбь. На её чистую, первозданную форму. На катастрофу Крови и Света… Вашу катастрофу, князь. Он выкупил боль от утраты вашего ребёнка. А потом… потом ему дали материал для работы. Для идеальной иллюзии.

Всё внутри меня застыло, превратившись в одну гигантскую, сверхновую точку ненависти. Подтверждение. Самое чёрное, самое немыслимое подтверждение. Отец не просто использовал наше горе. Он продал его. Продал самую нашу сокровенную боль древней сущности в обмен на… на что? На идеальную ложь о нашей смерти?

— Зачем? — этот вопрос вырвался из меня с шипением. — Зачем отцу это было нужно?

Банши забилась, её сияние стало прерывистым.

— Этого… этого я не знаю! Знаю только сделку! Плату!

Волот метнулся вперёд, но я поднял руку, останавливая его.

— Пусть уходит. Она сказала всё, что могла.

Мы стояли в опустевшем, быстро остывающем логове. Имя «Мал'кор» висело между нами, тяжёлое и ядовитое, как трупный яд.

— Брат… — начал Волот, но я перебил его, обернувшись к выходу. В глазах моих всё ещё горел тот самый, нечеловеческий огонь.

— Теперь мы знаем врага, — сказал я, и голос был низким, вибрирующим от сдерживаемой мощи.

Мы вышли из трущоб, оставив за спиной зловонное дыхание Нижнего города. Молчание между нами было густым, как смог.

Волот, шагавший рядом, наконец не выдержал. Он бросил на меня взгляд, полный не привычной дерзости, а странной, почти растерянной озадаченности.