— Брат… этот цветок. Лунный Шёпот. Кот… — Он запнулся, подбирая слова. — Это… это ты?

Вопрос повис в воздухе. Я не замедлил шага, глядя прямо перед собой на багровые отсветы на базальтовой мостовой. Голос Банши всё ещё звучал в ушах, смешиваясь с памятью о её бледном лице в свете цветка.

— Да, — ответил я тихо, но чётко. Признание не требовало сил. Это был факт.

Волот замер на мгновение, потом догнал меня, и в его голосе прорвалось что-то вроде изумлённого уважения и тревоги.

— Чёрт возьми… А я думал, это лес дурит. Или Яга так… оригинально утешает. Ты знаешь, во что тебе это обошлось? Через закрытые порталы, да в такой форме…

— Знаю, — прервал я его. Знание о затраченной силе было физической пустотой под рёбрами, едва прикрытой яростью. — Из последних сил держусь, чтобы не явиться к ней. По-настоящему.

Эти слова сорвались с губ сами, обнажив ту самую, сырую, невыносимую правду, которую я скрывал даже от себя. Держаться. Каждый день, каждый час, зная, что она там, что она в боли, что она одна, с Ягиней, но без меня — и не рваться сквозь все преграды, не ломать эти проклятые порталы кулаками, не являться перед ней, пусть даже это её убьёт… это была самая трудная битва в моей жизни.

Волот снова замолчал, но теперь его молчание было иным. Он всё понял.

— Она сильная, — сказал он наконец, уже без тени сомнения. — Выдержит. И Яга… та старая кочерга знает, что делает.

— Именно поэтому мы идём в архивы, — мои слова прозвучали как стальной обет, отчеканенный в тишине адской ночи. — Чтобы, когда она выдержит и станет собой, ей больше не пришлось ничего выдерживать. Чтобы Мал'кор и отец больше не могли прикоснуться к ней. Ни через боль прошлого, ни через угрозы будущего.

Мы снова зашагали, уже видя вдали чёрные, устремлённые в кровавое небо шпили цитадели и Библиотеки. Во мне бушевали два противоположных чувства: леденящая ярость к тем, кто разменял нашу любовь и потерю, и та самая, тихая, сжимающая сердце нежность, что позволила мне стать чёрным котом, чтобы положить к её ногам цветок из забытого рая. Первое вело меня в самую гущу древних ужасов. Второе — удерживало от безрассудного шага, который мог бы всё разрушить. И балансировать на этом лезвии было мучительно. Но иного пути не было.

Чёрная Библиотека была не просто хранилищем знаний. Она была живым существом, сплетённым из теней, пергамента и забытых клятв. Мы прошли мимо залов с грохочущими, самопереписывающимися свитками текущих законов, мимо тихих капелл, где хранились договоры с ангельскими хорами (ныне расторгнутые, но всё ещё тлеющие), спустились по винтовой лестнице, высеченной в скале, которой покоился фундамент цитадели. Воздух становился тяжелее, старее. Здесь пахло не серой и страхом, а пылью эонов и холодом вечности.

Последняя дверь была не из дерева или металла, а из сплошной тени. Чтобы открыть её, нужен был не ключ, а определённый резонанс магии, особая «нота» в демонической сущности — та, что была присуща прямым наследникам Артамаэля. Я положил ладонь на гладкую, ледяную поверхность. Тень впитала прикосновение, на мгновение проявив сеть золотых прожилок — узор моей родословной, — и беззвучно расступилась.

За ней царила тишина такого качества, что в ушах начинало звенеть. Пространство было огромным, уходящим в темноту во все стороны. Не было полок в привычном понимании. Здесь знания висели в воздухе — запечатанные в кристаллы вечной мерзлоты, вплетённые в паутину из света и тьмы, закованные в свинцовые фолианты, от которых исходил слабый радиационный жар времен Большого Разрыва. Это были не книги, а артефакты. Свидетельства эпох, когда демоны были иными, а магия — более дикой и неразделённой.

Волот, войдя, невольно съёжился. Его стихия — ярость, действие, пламя битвы. Эта немая, давящая древность была ему глубоко чужда и враждебна.

— И где тут искать что-то про этого… Плетальщика? — пробурчал он, и его шёпот был грубым нарушением священной тишины архива.

— Он старше разделения, — так же тихо ответил я, и мой голос был поглощён пространством, не оставив эха. — Значит, искать нужно среди самых древних. Среди записей о Первичных Сущностях, о Ткачах Реальности, о тех, кто существовал до понятий «добро» и «зло», «ад» и «рай».

Я закрыл глаза, позволив внутреннему чутью, той самой княжеской крови, что давала доступ сюда, вести себя. Я искал не глазами, а… резонансом. Тот холодный, изощрённый, бесчеловечный отпечаток, что остался в словах Банши и в самой пустоте внутри меня — отпечаток Мал'кора.

Мы углубились в лабиринт парящих знаний. Я проходил мимо кристалла, в котором вечно падала капля первозданного Хаоса, мимо свитка из кожи первого убийцы, мимо чёрного зеркала, показывавшего не отражение, а твою самую глубокую, невоплощённую потенцию. Воздух гудел разными частотами — здесь была записана сама история мироздания, и её гул давил на сознание.

— Белет, — позвал Волот, остановившись у чего-то, напоминавшего гигантское, окаменевшее легкое, пронизанное мерцающими прожилками. — Смотри.

На одной из «альвеол» этого легкого, сделанной не из ткани, а из сгустка теней, висела табличка. Не буквами, а идеограммами, понятными лишь тем, кто знал язык Протодревних. Но смысл проступал в сознании сам собой, как инстинктивное знание: «О Питающихся Паттернами. О Сущих, впивающихся не в плоть, а в узор событий. Об экстракции катастрофы как валюты».

Я подошёл. Лёгкое, казалось, сделало тихий, скрипучий вдох. Волот насторожился, положив руку на рукоять своего клинка.

— Это про него?

— Возможно. Дай мне.

Я протянул руку к идеограмме. В момент, когда пальцы должны были коснуться тени, прожилки в «лёгком» вспыхнули сиреневым — точь-в-точь как мерцание в логове Банши. Из идеограммы хлынул поток не образов, а… ощущений. Холодная, отстранённая красота математически совершенной трагедии. Вкус слёз, превращённых в кристаллы. Звук разрывающейся связи, увеличенный в тысячу раз и поставленный на вечное повторение. И среди этого — слабый, но ясный отголосок знакомой, родной боли. Нашей боли.

Я отдернул руку, будто обжёгшись. Информация улеглась в сознании, не как прочитанный текст, а как интуитивное знание.

— Он здесь, — сказал я, голос был хриплым. — Его суть описана. Он не просто берёт плату. Он встраивается в паттерн оплаченной боли, становится её частью.

— Если наша боль, боль от потери ребёнка и последующей «смерти», — это паттерн, в который он вплелся… то любая наша попытка изменить этот паттерн, исцелить его, сломать ложь… может пробудить его внимание.

Я оглядел мрачное пространство архива. Где-то здесь должна была быть запись о конкретных случаях. О сделках. Нужно было найти упоминание об Артамаэле. Или о «Крови и Свете».

— Ищи символы отца, — приказал я Волоту. — Печать Артамаэля, его личную сигну. Ищи сочетания символов: разрыв, иллюзия, оплата скорбью. Я пойду глубже. Буду искать отголоски той самой… «катастрофы».

Мы разделились. Я шёл дальше, в самую древнюю, самую безмолвную часть архива, где висели не свитки, а целые сгустки застывшего времени — сферы, внутри которых мерцали, как звёзды, ключевые события мироздания. Я искал тусклую, больную звезду. Ту, что пахла мной, ею и прахом наших надежд.

Я шёл глубже, туда, где сама материя знаний становилась нестабильной, перетекала из формы в форму. Здесь висели не сферы, а целые миры-призраки, свёрнутые в точку — неудавшиеся реальности, забытые боги, вечные проклятия в их первозданной, сырой форме. В этом хаосе я искал одно — отпечаток. Не просто запись о событии, а его эмоциональный, магический керн. Катастрофу Крови и Света.

И я нашёл её.

Она висела не как звезда, а как чёрная дыра, маленькая, но невероятно плотная. Вокруг неё пространство архива искривлялось, струилось болезненными, сиреневыми прожилками — почерк Мал'кора. Приблизившись, я не увидел картин. Я ощутил. Острую, режущую пустоту потери. Солёный привкус слёз, которые невозможно выплакать. Легендарную, леденящую тишину разорванной связи.