Я уже развернулся, чтобы уходить, но её слова заставили меня замереть.

— Ягиня… — обернулся я. — Он её любит. По-настоящему. Не как трофей. Не как часть династии. А… как воздух. Как ту самую, единственную точку покоя во всём своём адском существовании.

Ягиня стояла, скрестив руки, и смотрела на меня. Её ярость поутихла, сменившись чем-то вроде усталой, горькой мудрости.

— Знаю, что любит, — сказала она тихо. — По-другому она бы так не сгорела. Любовь без взаимности выдыхается, злится, находит другое. А такая пустота, как у неё… она бывает только когда любовь была настоящей. С двух сторон. Она его тоже любила. Безумно. До последней клеточки своей ходячей души. И потеряла всё разом: его, ребёнка, веру… даже саму себя.

Она покачала головой, и в её глазах мелькнуло что-то похожее на сострадание. Но не ко мне. К ним обоим.

— А я теперь лечи эти раны, — продолжила она, и голос снова зазвенел гневом, но уже более сдержанным. — Изверги. Даже для вас, демонов, что сотворил ваш отец — это кощунство. Разрушать такое… это против законов всех миров, и ваших, и наших. Это хуже, чем убийство. Это пытка длиною в вечность для двоих.

Она вздохнула, плюнув в сторону, будто сплёвывая вкус этой несправедливости.

— Ладно. Ступай. Делай свою работу в тени. А я буду делать свою — на свету. Но помни, Волот. Когда (и если) придёт время… это должна решить она. Не Белет в своём порыве, не ты со своим чувством долга. Она. Понял? Иначе всё это было зря. И я её просто спрячу так, что ни ты, ни твой брат, ни сам Артамаэль не найдёте. Есть у меня такие места.

В её голосе не было угрозы. Была констатация факта. И я поверил. Эта старая, лесная Яга могла многое.

— Понял, — кивнул я. — Передам брату… что ты на посту. И что… что она в надёжных руках.

Ягиня фыркнула.

— Вот уж удружил. А теперь — марш. Ты здесь своим адским духом всю живность распугиваешь. И запах… запах у тебя, как у горелой пропасти. Не нравится он мне.

Я усмехнулся в последний раз — по-настоящему, беззлобно. Она была права. Я повернулся и зашагал прочь по тропинке, растворяясь в утреннем тумане, который уже начал стелиться между деревьями. Сзади до меня донёсся её ворчливый голос, обращённый уже к лесу или к самой себе:

— Даже для демонов… тьфу. И раны лечи, и душу собирай по кусочкам, да ещё и от назойливой родни оберегай. На пенсии-то покоя не видать. Ишь ты, любовь у них… до гроба, видать. Только гроб-то этот отец ихний из лжи да подлости сколотил. Ну, погоди у меня, Артамаэль… погоди…

Дверь открылась, впустив вместе с потоком холодного воздуха и саму Ягиню. Она вошла, отряхивая подол платья от невидимой пыли, и щёлкнула крюком.

Я сидела на полу у печи, обняв колени, и смотрела на неё широкими глазами. Вопрос висел в воздухе, но выговорить его не хватало духу.

Ягиня взглянула на меня, хмыкнула и пошла к столу, наливая себе остывший чай.

— Так, не пугайся. Просто спросить хотел, видела ли я тебя. Думал, раз ходячая, да на границе — ко мне бы пришла. Многие у меня в своё время ошивались.

Она отхлебнула из чашки, прищурилась.

— Я сказала — не видывала. Иди, мол, своей дорогой, нечего тут шуметь. Всё. Можешь успокоиться.

Она поставила чашку и полезла в карман своего фартука, доставая небольшую глиняную плошку с какой-то пастообразной, серо-зелёной массой, от которой тут же поплыл резкий, травяной запах.

— А вот, на, держи. Это для волос. Иди в сени, там таз и вода теплая. Смывай свою «какашку», — она брезгливо сморщила нос. — Пока готовить буду. Да смотри, хорошо промой, а то она, зараза, въедливая.

Я автоматически взяла плошку. Руки дрожали, но уже не так сильно.

— И… он ушёл? — выдавила я наконец.

Ягиня повернулась ко мне, поставив руки в боки.

— А что ему тут делать-то? Со мной чаи гонять? Лес слушать? Нет уж, у него свои, адские дела есть, поди. Ушёл. Не переживай, не вернётся скоро. Да и если вернётся — ко мне. Не к тебе.

В её тоне была такая непоколебимая уверенность, что часть напряжения внутри меня ослабла. Она была Стражем. Это была её земля. И если она говорит, что он ушёл и не будет меня тревожить — значит, так и есть.

Я кивнула и, прижимая к груди тёплую плошку с «противо-какашечным» снадобьем, побрела в сени. Там, в полумраке, действительно стоял деревянный таз и кувшин с водой. Вода была не ледяная, а чуть тёплая, словно её только что принесли из дома.

Я посмотрела на своё отражение в тёмной поверхности воды. Усталое лицо, опухшие глаза, и эти… эти тёмные, безжизненные пряди. «Какашка». Грубо, но точно.

Я зачерпнула воду, намочила голову, потом открыла плошку. Запах усилился — пахло крапивой, какой-то глиной, можжевельником и ещё чем-то неуловимым, магическим. Я нанесла массу на волосы. Она была холодной и густой. Я втирала её в корни, в длину, и с каждым движением чувствовала… лёгкое покалывание. Не боль. Скорее, оживание.

Потом я стала смывать. Вода в тазу быстро становилась грязно-коричневой. Я сливала её, набирала чистую. Снова и снова. И вот, после, наверное, пятого полоскания, я увидела на мокрых прядях, стекающих с моих пальцев, не коричневый, а… тусклый, но золотистый оттенок.

Я замерла. Смотрела на эту слабую позолоту на фоне тёмного дерева таза. Это был не яркий луч Сердца Мира. Это был бледный, почти выцветший отблеск. Но это был мой цвет. Тот самый.

Из главной комнаты донёсся голос Ягини:

— Не задерживайся там! Иди выжми волосы да к печке садись, суши. Скоро есть будем. И силу настраивать начнём. Медлить нечего.

Я быстро вытерла голову грубым, но мягким полотенцем, что висело на гвозде, и вернулась в дом. Волосы, тяжёлые и влажные, уже не казались такими безжизненными. Они лежали на плечах холодным, но уже своим, знакомым весом.

Я села на табурет у печки, повернувшись спиной к теплу. Ягиня, возившаяся у стола, кивнула одобрительно.

— Вот. Уже лучше. Похожа на себя становишься. А то прямо жуть была.

Я не ответила. Просто сидела, чувствуя, как тепло от печки проникает в кожу головы, в плечи, и слушала, как в доме снова воцаряются обычные, бытовые звуки — стук ножа, шипение масла на сковороде. И за окном, сквозь стёкла, был виден тот же лес. Только теперь он не казался просто укрытием. Он казался… союзником. А старая женщина у печи — не просто приютом, а тем, кто взялся за самую сложную работу на свете: возвращать к жизни то, что считалось мёртвым.

Чай был выпит, миски пусты. Я сидела, ощущая непривычную сытость и странную лёгкость в голове после травяного отвара. Но Ягиня на покой не собиралась. Она отставила свою чашку, встала и сделала круг по комнате, будто прислушиваясь к чему-то. Потом остановилась передо мной.

— Ну, что, Мария, — сказала она негромко, но так, что по спине пробежали мурашки. — Давай посмотрим, что там у тебя внутри осталось. А главное — что ты с этим остатком сделала.

Она не стала просить разрешения. Просто протянула руки ко мне, ладонями вверх, но не касаясь. Я почувствовала, как от её пальцев исходит лёгкое, тёплое давление. Не физическое. Энергетическое. Она «сканировала» меня.

Сначала её лицо было сосредоточенным. Потом брови поползли вверх. Потом на нём появилось выражение такого изумлённого ужаса, что мне стало не по себе.

— У-у-ух… — протянула она на выдохе, отдернув руки, будто обожглась. — Да ты… да ты что ж с собой-то сделала, девка? Это ж… это ж кощунство!

Я съёжилась, не понимая.

— Что? Что я сделала?

— Потоки! — воскликнула Ягиня, размахивая руками, словно показывая невидимые нити вокруг меня. — Ты их… ты их все перекрыла! Закупорила! Будто плотину внутри себя возвела! Да не просто так, а с запасом, с такой силой отчаяния, что я аж вздрогнула!

Она подошла ближе, её глаза горели.

— Смотри. У Ходячей есть каналы. Они как… как корни у дерева. Идут от тебя в миры, и из миров — в тебя. По ним сила течёт, связь с истоками, чувствительность к границам. Ты же… ты их не просто пережала. Ты их выжгла изнутри! Наглухо! Это же как… как человеку самому себе все вены запаять цементом! Да ты мазохистка, что ли⁈