Её слова были как удары. Я знала, что слаба. Знала, что не чувствую мир как раньше. Но чтобы такое…

— Я… я не знала, что так получится, — прошептала я. — Я просто хотела, чтобы не болело. Чтобы не чувствовать… ничего. Ни связи с ним, ни зова других миров… ничего.

— Чтобы не чувствовать⁈ — Ягиня аж подпрыгнула. — Да это всё равно что, чтобы нога не болела, её отрубить! Ты свою суть, свою природу искалечила! Теперь понятно, почему ты как пустая скорлупа! Ты не просто силу потеряла — ты отрезала себя от источника! От самой себя!

Она снова замерла, прикрыв глаза, будто пытаясь осмыслить масштаб катастрофы.

— И ведь сделано это не врагом. Не отцом твоего демона. Ты сама. Сама себя в такую могилу замуровала. Из страха. Из боли.

Она открыла глаза, и в них уже не было гнева. Была безмерная, леденящая жалость.

— Ну, ладно. Что сделано, то сделано. Плакать поздно. Теперь будем ломать. Твою же плотину. По кирпичику. Это будет… больно. Не физически. А так, как ты сама боялась — всё чувствовать. Всю боль, которую ты два века давила. Она выйдет наружу. Готова?

Я смотрела на её серьёзное лицо. На её руки, готовые снова коснуться моей ауры, но теперь уже не для диагностики, а для сноса. Я боялась. Боже, как я боялась этой боли. Но Ягиня была права. Я замуровала себя заживо. И если я хочу когда-нибудь снова увидеть свет, а не просто существовать в темноте, эту стену нужно было разрушить. Даже если за ней окажется ад.

Я сделала глубокий, дрожащий вдох и кивнула.

— Готова.

— Ну, и молодец, — Ягиня кивнула одобрительно, и в её глазах мелькнула решимость. — Сейчас начнём. Медленно. С самого краешка. Дыши. И… крепись.

Её ладони снова оказались передо мной, но теперь они не просто ощущались — они горели. Не жаром огня, а леденящим, пронизывающим жаром древней, дикой мощи. Она не черпала силу из себя — она открыла шлюзы.

На меня обрушилось не просто давление. Это был разлом. Весь тот гул, все те вибрации, что я слышала снаружи, вдруг сконцентрировались в одну точку — прямо в центре моей груди, там, где была выжженная пустота. И пошло.

Это было похоже на то, как если бы в зацементированные, мёртвые трубы под чудовищным напором хлынула ледяная, неистовая река. Только трубы эти были частью меня. Моими собственными, атрофированными каналами.

Я ахнула. Не крикнула. Из горла вырвался короткий, беззвучный выдох, будто меня ударили под дых. Сила Ягини не лечила. Она сносила. Сносила те самые, скреплённые отчаянием, внутренние плотины. Она вгрызалась в выжженные участки, разрывала спайки боли, пробивала путь туда, куда я сама запретила доступ.

Казалось, это длилось вечность. Мир сузился до этого невыносимого давления изнутри, до воя в ушах, который был отголоском моих же собственных, заглушённых когда-то криков. Я видела перед глазами вспышки — не образы, а чистую, нефильтрованную боль. Боль потери Белета. Боль потери ребёнка. Боль 180 лет одиночества. Всё, что я так тщательно хоронила, поднималось наверх единым, чудовищным валом.

И вдруг… всё прекратилось.

Давление исчезло так же резко, как и появилось. Ягиня убрала руки.

— Так, — сказала она спокойно, будто только что полила цветок, а не пыталась разломать изнутри душу демонической вдовы. — Пока только десять секунд. Больше давить не буду — разорвёт. И так с ума сойти можно.

Я не могла ответить. Я просто лежала на лавке, на которую рухнула, не помня, как оказалась там. Всё тело пронзала мелкая, неконтролируемая дрожь, как после удара током. Пот — холодный, липкий — тек по вискам, по шее, под одеждой. Дышала я короткими, прерывистыми всхлипами, будто только что разгрузила не метафорические, а самые что ни на есть реальные вагоны. Всё ныло. Каждая клетка. Но особенно… особенно то место внутри. Там, где раньше была глухая стена, теперь зияла свежая, невероятно болезненная рана. Но через эту рану… через неё наконец-то начал просачиваться воздух. Не чистый и свежий. Застоявшийся, полный пыли и праха. Но воздух.

Ягиня подошла с мокрым, прохладным полотенцем и без церемоний вытерла мне лицо.

— Ну вот. Первый пролом сделали. Теперь оно хоть дышит немного, а не гниёт заживо. Отдохни. Через час ещё на десять секунд. Медленно, но верно. Пока все эти твои самострельные завалы не разгребём.

Она отошла к печи, что-то там начала возиться. А я лежала, глядя в потолок, и чувствовала, как по щекам текут слёзы, смешиваясь с потом. Это были слёзы не от боли. Хотя боль была адская. Это были слёзы от… освобождения. От ужасающего, мучительного, но освобождения.

Впервые за 180 лет я почувствовала не просто пустоту. Я почувствовала разрушение. Разрушение своей собственной тюрьмы. И это было страшнее всего, что я знала. Но и… единственным путём вперёд. Тело всё ещё отдавалось глухой, ритмичной болью, будто после изнурительной тренировки несуществующих мышц. Я лежала, пытаясь уловить новые, странные ощущения в груди — не пустоту, а некое болезненное, свежее пространство. И в этот момент в кармане куртки, брошенной на лавку, завибрировал телефон.

Звук был таким неожиданным, таким чуждым этой избушке с гулом разломов и запахом трав, что я вздрогнула. Ягиня, стоявшая у стола, лишь бросила на телефон короткий, оценивающий взгляд и отвернулась, будто давая мне пространство.

Я с трудом дотянулась до куртки, вытащила телефон. Экран светился уведомлением.

Дмитрий: Любимая, как ты? Скучаю.

Простые слова. Обычные. Такие, какие он писал всегда, когда мы были в разлуке. Они врезались в мой воспалённый, растрёпанный внутренний мир, как крик из другого измерения. Мира, где есть «скучаю», «любимая», «работа», «дачка». Мира Димы. Моего… пристанища.

Я уставилась на экран, пальцы замерли над клавиатурой. Что ответить? Правду? «Дим, меня только что изнутри вывернули древней магией, я лежу, истекая потом, и пытаюсь собрать в кучу обломки собственной души»? Нет. Этого он не поймёт. Не должен понимать.

Я сглотнула, чувствуя, как горло пересыхает. Сделала вдох, пытаясь вернуть контроль над дрожащими пальцами. И набрала:

Я: Всё хорошо. Бабушке по соседству помогаю, домик ей поправляем.

Ложь. Ложь, которая звучала так естественно в нашем с ним мире. «Бабушка». Почти правда. «Помогаю». Если считать «помощью» лежание на лавке после энергетического штурма. «Домик поправляем». Ну, я здесь, в её доме. В каком-то смысле.

Я отправила. Почти сразу пришёл ответ — он, видимо, ждал.

Дмитрий: Молодец) Только не перетрудись. Завтра постараюсь вырваться на пару часов. Привезу гостинцев.

Я почувствовала острый, колющий укол вины. Он заботился. Он скучал. Он верил в эту простую, немудрёную историю. А я… а я была здесь, в месте, где пахло серой из разломов, а старуха-стражница только что обвинила меня в «кощунстве над самой собой». И вместо того, чтобы с тоской думать о Диме, я с тоской думала о золотых глазах и о той части себя, которую только что пытались воскресить силой.

Я: Хорошо) Буду ждать. Не торопись, дела важные.

Ещё одна ложь. Я не хотела, чтобы он приезжал. Не сейчас. Не пока я такая — разбитая, с мокрыми от слёз и пота волосами, с открытыми ранами на душе, которые он даже не способен увидеть.

Я положила телефон экраном вниз на лавку. Звук уведомления был отключён. Я снова закрыла глаза, но теперь уже не могла отключиться от внутренних ощущений. Где-то там, под слоем новой, острой боли от «разлома», теплилась тихая, знакомая боль вины. Вины перед Димой. Перед тем простым, тёплым миром, который он олицетворял и который я снова предавала, шаг за шагом возвращаясь к той, кем была раньше. Кем бы я ни была.

Ягиня, не оборачиваясь, бросила:

— Человек твой?

— Да, — прошептала я.

— Переживает?

— Да.

— Завязывала бы ты с человеком, Мария…

Слова Ягини повисли в воздухе, тяжёлые и неумолимые, как камень, брошенный в тихий пруд. Я открыла глаза, уставившись в потолок, но видела не тёмные балки, а лицо Димы — открытое, заботливое, счастливое от простой мысли, что привезёт мне «гостинцев».