— Мария, проводи Белета до источника. Покажи ему рощу хрустальных листьев. Он спрашивал про созвездия над нашим миром.

И я провожала. Показывала. Говорила.

Он был невероятным слушателем. Он не перебивал, кивал, и его золотые глаза, казалось, впитывали не только слова, но и сам воздух между ними, мои жесты, блеск в моих глазах, когда я увлекалась. Он задавал такие вопросы, которые заставляли меня думать глубже, видеть привычные вещи в новом свете. Он говорил со мной не как с девочкой, а как с равной. А я… я расцветала под этим вниманием, как ночной цветок под светом двух лун.

Однажды вечером — точнее, в час, который у нас считался вечером, когда Сердце Мира становилось цветом тлеющего рубина — мы забрались на Скалу Наблюдателя. С её плоской вершины открывался вид на всё наше пузырчатое небо, мерцающее, как внутренность гигантской раковины.

— Видишь эти три сгустка света, выстроившиеся в линию? — его голос был тихим, созвучным шелесту далёких звёздных вихрей. Он стоял так близко, что я чувствовала прохладу, исходившую от его одежд, и едва уловимый запах — дым, старая кожа, озон и что-то горькое, пряное, неизвестное.

— Врата Пламени, — выдохнула я, вспоминая учебник.

— В моём мире их называют Искажённой Троицей. Это не звёзды, Мария. Это разрывы. Три постоянных, стабильных портала в самые спокойные области Ада. Моего дома.

Я обернулась, чтобы посмотреть на него. Его профиль в багровом свете казался высеченным из обсидиана. В глазах плескалось отражение далёких врат.

— Ты… ты никогда не рассказывал про свой дом. Про Ад.

Он усмехнулся, уголок его губ дрогнул. Это не была весёлая усмешка.

— Потому что это не то место, о котором стоит рассказывать золотым лучикам в летних платьях. Это мир железа, вулканического стекла и вечного вопля. Воздух там обжигает лёгкие, а реки текут расплавленным покаянием грешников.

Я вздрогнула, но не от страха. От жгучего любопытства.

— Но ты же князь там. Ты сказал.

— Да. — Он наконец посмотрел на меня, и в его взгляде была целая вселенная усталости. — У меня есть владения. Чёрные базальтовые замки, парящие над морями лавы. Легионы стражей, выкованных из тени и воли. Подданные, чьи души — или то, что от них осталось — принадлежат мне по праву рождения и силы. Я могу одним взглядом заставить содрогнуться целые пласты реальности Преисподней.

Он помолчал, и его голос стал тише, почти шёпотом, который перекрывал гул ветра на скале.

— Но всё это — прах и тлен. Власть там — это лишь право быть первым в очереди на скуку длиною в вечность. Управлять хаосом… это все равно что пытаться приручить извержение вулкана. Ты лишь направляешь потоки, но не можешь остановить их суть.

Я осторожно, как к дикому зверю, протянула руку и коснулась его пальцев, лежавших на холодном камне скалы. Он не отдернул руку. Его кожа была гладкой и твёрдой, как полированный рог.

— А здесь? — прошептала я.

Он перевернул ладонь и на мгновение сомкнул её вокруг моей. Его прикосновение было нечеловечески тёплым, живым жаром, скрытым под прохладной поверхностью.

— Здесь… — он обвёл взглядом наш мир: тихие огни домов в долине, серебристый плющ, мерцающие мягкие границы. — Здесь есть тишина. Здесь трава зелёная, а не пепельно-серая. Здесь воздух пахнет дождём и цветением лунных лилий, а не серой и страхом. Здесь… — его взгляд вернулся ко мне, и золото в его глазах стало каким-то тёплым, глубоким, как мёд, — здесь есть что хранить. Что-то хрупкое. Что-то настоящее. Не вечный огонь, а вот этот, едва тлеющий уголок покоя. И те, кто в нём живёт.

Моё сердце билось так, что я боялась, он услышит его стук. «И те, кто в нём живёт». В его словах была вселенная смыслов.

— Ты скучаешь по дому? — спросила я, глупо, по-детски.

Он покачал головой.

— Нет. Я ношу его в себе. Весь Ад — у меня здесь. — Он приложил свободную руку к груди, где под тёмной тканью, должно быть, билось сердце, не похожее на моё. — Он часть меня, как и способность охранять. Но быть здесь… это не служба. Это выбор. Возможность дышать перед тем, как снова нырнуть в пламя.

В тот вечер он проводил меня почти до самого дома. У калитки, увитой светящимся мхом, он остановился.

— Спасибо, Мария. За экскурсию. И за разговор.

— Я ничего особенного не сделала, — пробормотала я, глядя на свои босые ноги, испачканные землёй.

— Ошибаешься, — сказал он так просто, что у меня перехватило дыхание. — Ты… напоминаешь мне, за что стоит сражаться. Не за троны и не за власть. А за тихие вечера и возможность показывать кому-то звёзды.

Он не поцеловал мне руку на прощание. Он лишь слегка склонил голову, и его тёмные волосы упали на лоб. А потом он растворился в сгущающихся сумерках, не как человек, идущий по дороге, а как тень, отступающая перед светом. Просто перестал быть.

Я долго стояла у калитки, прижимая к груди ладонь, которую он держал. На ней всё ещё чувствовалось эхо его жара. В голове звучали его слова: «Весь Ад — у меня здесь».

Тогда я думала, он говорит о ноше, о памяти. Теперь, спустя двести лет, я понимаю: он говорил о бомбе замедленного действия. Но в тот вечер я знала только одно: демон с золотыми глазами назвал меня причиной дышать. И в моих восемнадцать, в моём вечно-юном мире, этого было более чем достаточно, чтобы потерять голову. И сердце.

Начиналось нечто прекрасное и роковое. Начинался путь, который приведет к боли, которая заставит бежать от всего, что могло напомнить о нем: от запаха озона после грозы, от отсветов пламени в камине, от тишины, похожей на ту, что была на Скале Наблюдателя. К 180 годам беспамятства и пяти годам попытки жить среди людей, у которых за плечами нет и века. Но тогда, на пороге дома, пахнущего хлебом и безопасностью, я чувствовала только головокружение от предвкушения.

Я, Мария, золотой лучик, зажгла интерес в глазах князя Тьмы. И тогда это казалось самой великой удачей в бесконечной жизни.

Фестиваль Слияния Теней был самым важным праздником в нашем мире. Раз в сто лет границы между нашим «пузырем» и соседними реальностями истончались до прозрачности и мы могли наблюдать, как призрачные отголоски чужих ландшафтов, звуков и запахов просачиваются в наш воздух, создавая калейдоскоп невозможной красоты. Весь город преображался: гирлянды из живого света вились вокруг деревьев, на площадях возникали временные порталы, показывающие вид на океаны из жидкого серебра или леса кристаллических папоротников.

Я надела платье цвета лунной пыли, которое переливалось при каждом движении, словно сотканное из самого мерцания границ. Волосы мама заплела в сложную косу, вплетая в неё крошечные светящиеся камни, похожие на застрявшие звёзды. Я нервничала. Белет был приглашён как почётный гость и Хранитель. Я видела его рано утром — он был мрачен и сосредоточен, проверяя укрепления, чтобы праздничная «тонкость» не привлекла чего-то нежеланного.

— Не бойся, Мария, — сказал он, заметив мой тревожный взгляд. — Сегодня ничто не нарушит ваш праздник. Я обещаю.

Его слова успокоили меня, но внутри всё трепетало от ожидания. Увижу ли я его среди толпы? Придёт ли он на главную площадь, где будет танцевать?

Когда опустился вечер (точнее, искусственно вызванное затемнение Сердца Мира), площадь вспыхнула тысячью огней. Звучала музыка, рождённая смешением звонов хрустальных колокольцев нашего мира и призрачных, завывающих мелодий из щелей между мирами. Пары кружились в танце, их силуэты сливались и распадались в волшебном свете.

Я стояла в стороне, возле фонтана, из которого била не вода, а струи сияющего тумана. И вдруг ощутила знакомую прохладу за спиной.

— Мисс Мария, — прозвучал низкий голос. — Вы позволите пригласить вас на танец?

Я обернулась. Белет был в парадном облачении Хранителя: тёмный, строгий камзол, отороченный серебряной нитью, повторяющей руны защиты. Никаких украшений, кроме печати с его гербом на пальце. Но его глаза в этот вечер горели не холодным золотом долга, а тёплым, почти янтарным светом.