— Но умение драться не ответ на мой вопрос, кицуне. Кто нанял? Это не праздный интерес. Кто-то пытается прощупать защиту дома моего брата. В тот момент, когда здесь… — я запнулся, не в силах произнести «когда его жена ждёт двойню». Это было слишком личное, слишком уязвимое. — … когда здесь и так неспокойно. Ты можешь быть пешкой в опасной игре. Или ключом к тому, кто за ней стоит.

Она прикусила нижнюю губу, и в её глазах промелькнула тень раздумья. Не страха за себя — а расчёта. Она взвешивала. Клиентскую анонимность против перспективы застрять здесь, в обществе демона, который, как она теперь понимала, не собирался её пытать, но и не собирался просто так отпускать.

— А если я скажу… что не знаю? По-настоящему. Встреча в нейтральной таверне, плата авансом, техзадание. Лицо под капюшоном, голос искажён. Больше ничего.

Я изучал её. Она говорила правду. Или очень хорошо врала. Но моё нутро, тот самый звериный инстинкт, что проснулся при её виде, подсказывал: первое.

— Тогда, — сказал я медленно, — твоё пребывание здесь затянется. Пока мы не проверим каждую пылинку на тебе, не отследим каждый твой шаг за последний год и не убедимся, что ты не несешь в себе скрытой угрозы. Это не наказание. Это… карантин.

Она фыркнула, но в этом фырканье было больше досады, чем протеста.

— Карантин в каменном мешке? Замечательно.

— Не в мешке, — поправил я, и мысль, которая только что созрела, вырвалась наружу прежде, чем я успел её обдумать. — Ты будешь под моим личным присмотром. В цитадели. Не как пленник. Как… гость. С ограниченной свободой передвижения.

Она широко раскрыла глаза.

— Твоим… присмотром? — в её голосе прозвучало недоверие, но и любопытство. Её нос снова дрогнул, будто она пыталась учуять подвох. Или что-то ещё.

— Да, — ответил я коротко, уже проклиная себя за эту слабину, за эту невозможную, безумную идею. Но другой просто не было. Выбросить её — нельзя. Держать в каземате… после того, как я почуял… было уже невозможно. — У меня есть дела. Ты будешь рядом. Так я смогу и работать, и следить, чтобы ты не натворила бед. Или чтобы с тобой их не натворили.

Она долго смотрела на меня, её зелёные глаза сканировали моё лицо, ища ложь, насмешку, любую фальшь. Не нашла.

— Странный ты демон, — наконец заявила она, и уголки её губ дрогнули в чём-то, отдалённо напоминающем улыбку. — Ладно. Карантин так карантин. Но предупреждаю — я скучать не дам. И если твоя «работа» будет скучной, я сама найду, чем заняться.

Угроза прозвучала почти игриво. И от этого что-то тёплое и опасное кольнуло меня под рёбра.

— Не сомневаюсь, — повторил я, и на этот раз в моём голосе прозвучало то, от чего её уши снова отклонились в сторону, а по моей собственной спине пробежали мурашки. — Ни на секунду.

— И не трогать меня! все вы демоны извращенцы!

Её слова ударили, как пощёчина. Не физически — я и не такое выдерживал. Но они вскрыли что-то уязвимое и злое во мне, что я сам до конца не осознавал. Этот внезапный, ядовитый всплеск отвращения и страха в её глазах. Она сжалась, её хвост резко задрался, а уши прижались к голове, обнажив острые кончики. Вся её поза кричала о готовности к обороне, к побегу, к борьбе до последнего.

Фраза висела в воздухе, тяжелая и обжигающая. Она не была сказана про меня лично. Это было общее правило её мира, её жизненный опыт. И почему-то это ранило глубже, чем если бы она обвинила именно меня, сына Ярости.

Я замер, чувствуя, как по лицу разливается холод. Не гнев. Сначала — шок. Потом — резкая, острая обида, которую я тут же подавил, вогнав её глубоко внутрь, превратив в лед. Я отступил на шаг, специально медленно и чётко, давая ей пространство, показывая, что не нападу.

— Не трогать, — повторил я её слова, и мой голос прозвучал глухо, лишённо. В нём не было угрозы, только констатация. — Хорошо.

Я повернулся и сделал ещё несколько шагов к противоположной стене, упираясь ладонями в холодный камень. Мне нужно было отдышаться. Отдышаться от этого яда, который она выплеснула, и от той дикой, нелепой боли, которую он почему-то причинил.

«Извращенец». Потому что я демон. Потому что я сильный. Потому что она — красивая пленница, а я — тюремщик. В её картине мира всё было просто и ужасно. И, возможно, она была права. Возможно, девяносто девять из ста демонов в моём положении поступили бы именно так, как она ожидала.

Но я был сотым.

Я обернулся, не подходя ближе.

— Я не трону тебя, кицуне, — сказал я, глядя прямо в её зелёные, всё ещё полные недоверия глаза. — Не потому, что не могу. И не из благородства, в которое ты, я вижу, не веришь. — Я сделал паузу, подбирая слова, такие же грубые и простые, как я сам. — Потому что ты — проблема. Проблема безопасности. А я решаю проблемы. Не создаю новые. И то, о чём ты думаешь… это самая бесполезная и громоздкая новая проблема из всех возможных.

Она слушала, её уши медленно поднялись из прижатого положения, но настороженность не исчезла.

— Слова, — пробормотала она, но уже без прежней ярости. — Все умеют говорить.

— А я привык делать, — парировал я. — Твоя задача — не совать нос куда не надо и не пытаться сбежать. Моя — убедиться, что ты не шпион и не бомба замедленного действия. Всё. Остальное — лишний шум.

Я видел, как она обдумывает. Её взгляд скользнул по моим рукам, по плечам, по лицу, будто ища признаки лжи или скрытых намерений. Я стоял неподвижно, позволяя ей изучать. Пусть видит солдата. Надсмотрщика. Сурового и прямолинейного. Это была роль, которую я знал досконально. Гораздо лучше, чем роль… чего бы то ни было ещё.

Наконец, она слегка расслабила плечи, хотя хвост всё ещё был настороже.

— Ладно, — выдохнула она. — Карантин так карантин. Но если твои «дела» включают в себя что-то противозаконное или отвратительное, я…

— Будешь сидеть в отведённой комнате и кусать подушку от скуки, — закончил я за неё, и в уголке моего рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку. — Потому что бежать отсюда — самоубийство. А драться со мной… — я позволил ей самой додумать.

Она фыркнула, но не стала спорить. Это был прогресс.

— Идём, — сказал я, кивнув к двери. — Покажу, где будешь жить. И расскажу правила. Их немного. Но они железные.

Я вышел из каземата, не оглядываясь, но чувствуя её присутствие за спиной — лёгкое, настороженное, пахнущее рябиной и обидой. В голове гудело. «Пара», — насмешливо шептал внутренний голос. — «Прекрасная пара. Она тебя на дух не переносит и считает чудовищем. Идеально».

Да, чёрт возьми. Идеальная проблема. Та, которую нельзя решить грубой силой. Та, которая требовала чего-то другого. А я не знал, что это за «другое». И это пугало больше, чем любая вражеская армия.