180 лет этого не было. Была тишина. Глухая, давящая, вселенская тишина, в которой я сходил с ума. И вот теперь, когда она здесь, живая и дышащая в моих руках, эта тишина внутри стала невыносимой. Она была доказательством лжи. Рубцом от ножа, который вонзил собственный отец.

Завтра этот рубец предстояло вскрыть. Не просто заживить — вырезать, очистить от чужеродной магии Мал'кора, вплетённой в саму ткань нашей боли. Риск был чудовищным. Непредсказуемая реакция её души, и без того израненной. Возможность, что связь не восстановится уже никогда…

Но альтернатива была хуже. Жить с этой немой стеной между нами, зная, что она есть, но не чувствуя её? Видеть её боль и не разделять её? Это была бы новая, изощрённая пытка. И для неё тоже.

Я смотрел на её профиль, освещённый призрачным светом адских самоцветов в стенах. Её губы были слегка приоткрыты, ресницы отбрасывали тени на щёки. Она верила. Верила в «завтра». Верила в меня. Мой внутренний холод, моя ярость, весь мой расчёт — всё это сконцентрировалось в одну алмазную точку решимости. Завтра.

Не для мести. Не для власти. Для этого. Чтобы вновь услышать её песню в своей душе. Чтобы вновь стать для неё щитом, который чувствует каждый удар ещё до того, как он нанесён. Чтобы наше «мы» обрело не только физическую, но и метафизическую плоть.

Я осторожно положил руку на её грудь, туда, где должно было биться эхо моего сердца. Пока — только тишина.

Завтра, — поклялся я беззвучно, целуя её в макушку. Завтра я верну тебе себя. А ты — вернёшь мне меня. И тогда ни отец, ни Мал'кор, ни весь адский сонм не смогут нас разлучить. Потому что мы будем не просто вместе. Мы снова станем одним целым.

И с этой мыслью, горькой, страшной и бесконечно желанной, я наконец позволил тьме забрать себя, готовясь к рассвету, который должен был стать для нас либо новым рождением, либо окончательной гибелью.

Чёрный Зал Совета. Воздух здесь был не просто тяжёлым. Он был древним, пропитанным властью, кровью и решениями, ломавшими судьбы миров. Я стоял в центре пентаграммы из обсидиана, чувствуя, как взгляды Владык, острые как бритвы и древние как сам Хаос, сдирают с меня слой за слоем.

— Докладывай, Волот, сын Ярости, брат Крови, — голос Люцифера вошёл прямо в сознание.

Я сделал шаг вперёд.

— Владыки. Князья. Я принёс вам факт преступления, которое оскверняет основы мироздания.

Я поднял руку, и в воздухе вспыхнули голограммы — сиреневые идеограммы Протодревних.

— Запись о паттерне «Распада Крови и Света». Интеграция внешней сущности Мал'кора, Плетальщика, в ядро чужой скорби.

Ропот. Имя «Мал'кор» было ядовитым даже здесь. Я сменил изображение на копию договора со щита. Печать Артамаэля и узор-пустота.

— Договор о предоставлении права на паттерн скорби. Заказчик — князь Артамаэль. Исполнитель — Мал'кор. Услуга — сокрытие.

Я выдержал паузу, позволив тишине сгуститься. Потом продолжил, и каждое слово падало, как отточенный камень.

— Но что было платой, Владыки? Что можно было дать такой сущности, как Мал'кор, в обмен на услугу по сокрытию? Не золото. Не души. — Я посмотрел прямо на Люцифера. — Платой была сама скорбь. Её чистейшая, самая концентрированная форма. Боль от утраты нерождённого наследника. Будущего князя. Сына Белета и Марии.

В зале воцарилась мертвенная тишина. Даже самые циничные из архидемонов замерли. Посягнуть на потомство, на продолжение крови и власти — это было табу. Священное и неписанное. А отдать боль этой утраты на потрошение внешней сущности…

— Артамаэль, — мой голос прозвучал как приговор, — не просто обманул сына. Он продал. Продал горе собственного сына и его жены по потере их ребёнка. Он отдал на растерзание Плетальщику самое святое, что есть у демона, кроме самой Истинной Пары, — боль за несостоявшегося наследника. Он сделал эту боль валютой. И за эту валюту купил иллюзию их смерти.

Я вывел последнее изображение — обгоревший лоскут с вензелем «М».

— Смерть была инсценирована. Связь — заблокирована. Двое, потерявшие дитя, были разлучены на два века, чтобы носить в себе проданную, изуродованную чужой магией боль.

Теперь в тишине зала стоял уже не ропот, а гул нарастающего отвращения и гнева. Это выходило за все рамки. Это было осквернением всего.

— Артамаэль совершил преступление не только против семьи. Он совершил ересь. Он торговал тем, что не имел права трогать. Он впустил древнее зло в самую сокровенную рану двух душ, связанных узами Вселенной.

Я обвёл взглядом зал, встречая ледяные, но теперь уже понимающие взгляды.

— Князь Белиал требует справедливости. По нашим законам. Он требует права стать палачом тому, кто продал боль его нерождённого сына. Кто превратил его горе в товар. Кто осквернил память его крови и его будущего.

Я выпрямился, глядя прямо на Люцифера.

— Он требует у Совета утвердить это его право. Не как месть сына. Как акт очищения. Как возвращение долга тому, кто так и не родился. И как защиту — для той, чьё горе было продано вместе с его.

Люцифер медленно поднял голову. В его бездонных глазах отражались сиреневые вспышки доказательств.

— Совет признаёт доказательства, — произнёс он, и его голос был холоден и неумолим, как судьба. — Преступление князя Артамаэля есть высшая форма кощунства. Право князя Белиала на исполнение приговора… утверждается.

Я поклонился, низко и глубоко. Дело было сделано. Теперь справедливость — холодная, адская, неумолимая — должна была свершиться. И брату предстояло нести её тяжесть на своих плечах.

Слово Люцифера повисло в воздухе, кристаллизуясь в приказ. «Утверждается». Оно отозвалось ледяным эхом по каменным сводам, и в этом эхе уже слышался скрежет цепей и шипение раскалённого металла.

Люцифер не просто произнёс его. Он встал.

Это было редко. Он редко покидал свой трон из спрессованной тьмы. Его фигура, исполненная падшей грации, выпрямилась во весь рост, и крылья из живой тени расправились, на мгновение поглотив свет синих огней. Весь Зал, все Владыки, казалось, втянули головы в плечи, ощутив на себе всю тяжесть его внимания.

Он не повысил голос. Он и не нуждался в этом. Его воля, холодная и абсолютная, пронеслась по скрытым магическим каналам замка, по нервам стражей, по самой сути реальности в этих стенах.

— Карателям. К оружию. — Его голос прозвучал не в зале, а везде сразу, в сознании каждого, кто носил печать личной гвардии Падшего.

Где-то в глубинах цитадели, в казармах, высеченных в венах самого Ада, зазвенела сталь. Тяжёлый, мерный топот. Не бег, а шествие. Шествие смерти.

Двери в конце Зала Совета, высокие, в три роста демона, обитые пластинами из осколков грехов, беззвучно распахнулись. В проёме возникли они. Десять фигур. Не просто воины. Каратели. Их доспехи были не украшены — они были функциональны, как гильотина, чёрные, впитывающие свет. Лиц не было видно под глухими шлемами, только прорези, из которых лилось неяркое, тускло-красное свечение. В руках — не мечи, а тяжелые, прямые клинки-тесаки, инструменты для одной работы: захвата и убийства. От них исходил не страх, а пустота. Полное, бездушное подчинение приказу.

Они вошли и встали по стойке «смирно», обратив свои «лица» к Люциферу. Воздух запах озоном и холодным железом.

Люцифер скользнул взглядом по ним, потом перенёс его на меня. В его глазах не было вопроса. Было поручение.

— Волот, сын Ярости. Проводи их. И стань свидетелем. — Он сделал едва заметную паузу. — Чтобы никто не усомнился в законности происходящего.

Потом он повернулся к замершему в молчании Совету. Его голос, обращённый теперь ко всем, приобрёл оттенок церемониального, страшного величия.

— Князь Артамаэль, уличенный в ереси против основ мироздания, в осквернении Истинной Пары и священной боли утраты, лишается титулов, владений и покровительства Закона. По воле Совета и моей собственной, да будет он доставлен в Зал Расплат для свершения правосудия.