— Что? — прошептала я, не веря, что ослышалась.

Она не повторила. Подошла к лавке, села на краешек, её острый взгляд буравил меня.

— Говорю, завязывала бы ты с этим человеком, Мария. Пока не поздно. Для него. И для тебя.

— Я… я не могу, — выдохнула я, и голос прозвучал слабо, по-детски. — Он… он хороший. Он любит меня. Он стал моей опорой…

— Опора из соломы, — отрезала Ягиня безжалостно. — Красивая, тёплая, но гниёт быстро, когда на неё настоящую тяжесть положишь. А твоя тяжесть — не шутка. Это не «прошлое», о котором можно иногда всплакнуть. Это — твоя суть. Ходячая. Та, чьё сердце разорвано пополам утратой, которую не залечить обычной человеческой жизнью. Та, у которой внутри шрамы от самой себя.

Она ткнула пальцем в воздух в мою сторону.

— Ты ему врешь. Каждый день. Каждой улыбкой. Каждым «всё хорошо». Он живёт с призраком, Мария. С тобой-то, настоящей, он даже не знаком. А когда (не «если», а именно когда) твоя натура прорвётся наружу — когда сила вернётся, когда воспоминания хлынут полноводной рекой — что будет с твоим Димой? С его миром из ипотек, машин и суши? Он сломается. Или возненавидит тебя. Или сбежит. И будет прав.

Я чувствовала, как каждое её слово вбивает гвоздь в крышку того будущего, которое я пыталась для себя построить. И знала, что она права. Глубже, чем кто-либо.

— Но я… я не хочу причинять ему боль, — сказала я, и голос снова задрожал. — Он не заслужил. Он просто любил.

— Вот именно! — воскликнула Ягиня. — Он не заслужил. Не заслужил быть твоим пластырем, твоим убежищем от самой себя. Ты используешь его, милочка. Используешь его любовь как анестезию. А это неправедно.

Она помолчала, дав мне впитать эту горькую пилюлю.

— Отпусти его. Пока есть шанс сделать это… по-человечески. Не тогда, когда твои глаза начнут светиться от вернувшейся силы или когда тебе придётся выбирать между его миром и твоим. Скажи ему правду. Какую можешь. Что ты не та, за кого себя выдавала. Что тебе нужно время. Много времени. И что его место — не в той жизни, к которой ты возвращаешься. Это будет больно. Ему. Но это будет честно. И это даст ему шанс найти свою, настоящую любовь, а не нянчиться с чужим призраком.

Я закрыла глаза, чувствуя, как слёзы снова подступают. Она говорила о разрыве. О том, чтобы оставить единственный островок спокойствия, который у меня был. Но она же и предлагала не разрушать этот островок катастрофой позже. Сохранить ему память о «Маше», которая просто «не сошлась характером», а не о чудовище, в которое его мир мог меня превратить.

— Я не знаю, смогу ли, — прошептала я.

— Сможешь, — сказала Ягиня твёрдо. — Потому что иначе будешь жить в ещё большей лжи. А ложь, Мария, она как ржавчина. Съедает душу. Твою — уже почти съела. Его — начнёт, как только он почует подвох. Лучше чистая боль, чем гнилой покой.

Она встала, пошла к печке.

— Подумай. А пока… отдохни. Через час снова будем долбить твои внутренние завалы. С ними разберёмся — с людьми разберёшься. Но помни: лечиться надо честно. Во всём.

Я осталась лежать, глядя в потолок, а в голове, поверх гула разломов и ноющей боли, зазвучал тихий, настойчивый голос Ягини. Голос правды, которую я так долго боялась признать.

— Ягиня… я тогда останусь одна…

Я прошептала эти слова, и они прозвучали так же жалко и по-детски беспомощно, как и все мои последние признания. Я смотрела на потолок, видя не тёмные балки, а безбрежное, пугающее одиночество, которое накроет меня, если я отпущу Диму. Останется только эта боль, эта хрупкая, разрушенная сущность, и никого, кто бы принёс суши и сказал «люблю».

Ягиня обернулась от печки. Её лицо смягчилось, но в глазах не было ни капли снисхождения.

— Дурочка, — сказала она, но не грубо. Скорее, с досадой на мою слепоту. — Не останешься ты одна. Никогда. Ты же — Ходячая. Мир для тебя не одна квартира в бетонной коробке и не один человек.

Она подошла и села рядом, её шершавая ладонь легла мне на лоб, как тогда в автобусе.

— Вот вылечим тебя, силу вернём — и что? Сидеть будешь тут, на моей лавке, до скончания веков? Нет. Вернёшься в свой мир. Туда, где трава другая и небо иное. Где тебя поймут без слов. Где твоя боль — не странность, а часть общего пейзажа. Или… — она махнула рукой, — пойдёшь в другой. Их много. Ты же можешь. Это твой дар. Или твой крест. Как посмотреть.

Она наклонилась ближе, и её голос стал тише, убедительнее.

— А на худой конец… у меня останешься. В этой избушке. Будешь мне помогать, травы сушить, странников на пороге принимать. Сила разломов тебя уже признала, лес не боится. Место для тебя здесь есть. Настоящее место. Не убежище, а дом.

Она отняла руку и встала, выпрямив спину.

— Так что не бойся одиночества, Мария. Ты боишься не его. Ты боишься остаться наедине с собой. С той, кем стала. А это мы как раз и лечим. И когда вылечим, одиночество тебе будет не страшно. Потому что ты с собой поладишь. А уж компанию тогда всегда найдёшь. Или она сама тебя найдёт. Жизнь — она, знаешь ли, не заканчивается на одном человеке. Даже если этот человек был целым миром.

Она снова повернулась к печи, закончив разговор. А я лежала, и её слова, грубые и мудрые, медленно просачивались в сознание, растворяя ледяной ком страха. Она была права. Я боялась не быть без Димы. Я боялась быть с собой. С этой опустошённой, напуганной, неузнаваемой версией себя.

Но Ягиня предлагала не просто «остаться у неё». Она предлагала путь. Возвращение к своим истокам. Или поиск новых. Или просто — место, где можно быть собой, не притворяясь. Дом, а не укрытие.

Это было страшно по-другому. Не панически, а… ответственно. Как стоять на краю пропасти, зная, что за ней — не пустота, а бесконечность неизведанных дорог. И чтобы шагнуть, нужно отпустить хлипкий мостик, по которому я перебиралась все эти годы.

Я закрыла глаза, чувствуя, как новая, тихая решимость начинает прорастать сквозь трещины в душе. Ещё не сила. Ещё не уверенность. Но семя. Семя выбора. Не между Димой и прошлым. А между жизнью в чужой сказке и своей, пусть и страшной, но настоящей правде.

Язык казался ватным, слова выходили тихо, но искренне, из самой глубины той свежей, болезненной пустоты, что образовалась после «разлома».

— Спасибо.

Ягиня, возившаяся у печи, обернулась, бровь поползла вверх в немом вопросе.

— Ой, за что спасибо-то? За то, что тебя с лавки не слезать заставила и силой изнутри вывернула?

Я слабо улыбнулась, чувствуя, как губы дрожат.

— За всё. За настоящее. И… за будущее.

Она фыркнула, отвернулась, но я успела заметить, как уголок её рта дёрнулся.

— Ой, милочка, не пустословь раньше времени, — пробурчала она, с особым усердием начиная что-то мешать в чугунке. — Вот поправим тебя как следует, силы вернём, душу на место соберём — тогда и скажешь «спасибо». И не словами, а делом. Травы мне по осени соберёшь, да дров наколешь, да может, кого ещё на пороге уму-разуму научишь. А пока… пока ты ещё недолеченный полуфабрикат. Так что не распускай слюни, а копай силы. Через полчаса второй заход. Готовься.

Она говорила грубо, по-хозяйски, но в её ворчании сквозила та самая, твёрдая забота, которая не давала развалиться окончательно. Она не хотела благодарностей. Она хотела результата. Чтобы я встала на ноги. Не ради неё. Ради себя самой.

Полчаса пролетели в странном, полудремотном состоянии, где боль постепенно отступала, оставляя после себя глубокую усталость и странную, пустую лёгкость в тех местах, где раньше была глухая стена. Но отдых закончился быстро.

— Ну что, красавица, — раздался голос Ягини над самым ухом. — Просыпайся. Второй заход.

Она уже стояла рядом, её ладони снова излучали то самое, леденяще-горячее свечение. На сей раз я не вздрагивала, только сглотнула, чувствуя, как по спине пробегает холодок предчувствия. Первый раз был шоком. Теперь я знала, что ждёт.

— Дыши, — коротко бросила она, и её руки снова оказались у моей груди, не касаясь, но создавая невыносимое давление.