Слёзы текли беззвучно, горячими, солёными дорожками по щекам. Я прислонила лоб к холодному стеклу автобуса, пытаясь раствориться в его непроглядной темноте снаружи. Ритмичный гул двигателя и покачивание укачивали, но не приносили покоя. Только усиливали чувство бегства, бесконечного, бессмысленного движения прочь.

— О, ходячая, что ль?

Голос был тихим, хрипловатым, и прозвучал прямо у моего уха. Я вздрогнула так, что голова стукнулась о стекло. Быстро, почти истерично, вытерла лицо рукавом и резко повернулась.

На соседнем месте сидела… бабушка. Ну, или так казалось на первый взгляд. В тёплом, пёстром платке, в поношенном, но чистом ватнике, с холщовой сумкой на коленях. Но глаза. Глаза были молодые, острые, как буравчики, и смотрели на меня без старческой мути, а с живым, пронзительным интересом. И в них мерцало что-то… знакомо-чуждое. Знакомое по древним свиткам, по рассказам у камина. Чужое — для этого автобуса, следующего в Добрянку.

— Давно я вас, ходячих, не видела, — продолжила она, причмокивая беззубым, как я сначала подумала, ртом. Но при пристальном взгляде зубы там были, и очень даже острые. — Только ты… тусклая какая-то. Совсем искорки нет.

Ледяная волна страха сменилась другим, более странным чувством — осторожным, щемящим узнаванием. Это был не демон. Не человек. Это было… иное.

— А вы… кто? — прошептала я, сжимая в кармане пальцы в кулак.

Старуха (или то, что выглядело как старуха) усмехнулась, и в усмешке было что-то лесное, костяное.

— Хех. Яга я, милочка. Просто Яга.

Я вжалась в сиденье. Баба Яга. Не сказочная, не из детских книжек. А настоящая. Хранительница границ, ведающая тайными тропами между мирами. Та самая, к которой Ходячие иногда обращались за советом или помощью в особо запутанных переходах. Они были редки, скрытны, и встреча с одной из них в обычном междугороднем автобусе была… немыслима.

— Ты в Добрянку? — спросила она, как будто мы обсуждали погоду.

— Да… — выдавила я.

Её лицо осветилось чем-то вроде деловой заинтересованности.

— Ой, супер! У меня там домик рядом, на самой окраине, у старых сосен. Заходи как обустроишься. Помогу, что ль. Силу вернуть. — Она махнула рукой, будто отмахиваясь от моих широких глаз. — На границе разломов там, сила сочится. Напитаю. А то ты так совсем на себя не похожа уже. Прямо жалко смотреть.

Она говорила это так просто, как будто предлагала подправить причёску или сварить целебный отвар от простуды. «Напитаю силой». Для Ходячей, чьи внутренние резервы истощены до дна, чья связь с истоками почти мертва, эти слова звучали как обещание воскрешения. Или как страшная, непонятная ловушка.

— Зачем? — спросила я, и голос прозвучал грубо от недоверия.

Яга фыркнула.

— А чё, помочь нельзя? Скучно стало. Давно никого из вашего племени не видела. Да и вид у тебя… — она прищурилась, — вид у тебя такой, будто тебя по всем границам мира таскали, да в щепки об колоду били. Не по нраву мне это. Непорядок.

Она отвернулась, устроилась поудобнее, будто разговор был исчерпан.

— Думай. Домик у старых сосен, с резными ставнями. Не пройдёшь мимо. — И через секунду добавила, уже не глядя на меня: — А от того, демона-то брата, у меня чащоба защитит. Он туда не сунется, дух леса не любит.

От этой последней фразы у меня перехватило дыхание. Она знала. Знала про Волота. Знала, от кого я бегу.

Я снова уставилась в тёмное окно, но теперь уже не видела своего отражения. Я видела призрачный образ: избушку на курьих ножках? Нет, просто старый, но крепкий дом у сосен. И старуху с глазами молодой девицы, которая предлагала мне то, в чём я отчаянно нуждалась и чего панически боялась — вернуть связь с тем, от чего я бежала. С самой своей сутью.

Автобус нырнул в очередную придорожную выбоину, вздрогнув всем корпусом. А у меня в голове, поверх страха и боли, затеплилась крошечная, опасная искра — не надежды. Любопытства. Что, если… Что, если она и правда может?

Тишина в автобусе казалась теперь густой, наполненной скрипом старых сидений, гулом двигателя и тихим дыханием странной соседки. Её слова висели в воздухе между нами, как горячий пар от только что открытой двери в баню — обжигающий и обнажающий.

— Баба Яга… — начала я, не зная, что сказать дальше. Просить помощи? Отказываться? Бежать прямо сейчас?

— Ой, брось, — махнула она рукой, и в жесте было что-то молодое, энергичное, совсем не старческое. — Просто Ягиней зови. Или тётя Яга, если неловко. «Баба» — это уж больно официально, для паспортов из Лесной Канцелярии.

Уголки её губ задрожали от скрытой усмешки. Я сглотнула, пытаясь совладать с кашей в голове.

— Ягиня… — попробовала я, и имя странно легло на язык. — А может… может, мне не нужны силы?

Она повернула ко мне своё морщинистое, но удивительно живое лицо. Её острый взгляд будто просвечивал меня насквозь, видя не тёмные волосы и испуганные глаза, а то, что было под ними. Ту самую, потухшую сердцевину.

— Ой, не выдумывай, — отрезала она мягко, но твёрдо. — Это часть тебя, милочка. Как рука или нога. Можно её отрезать, да, но ходить будешь криво и всё время болеть. Ты и так, я смотрю, совсем на донышко села. Светишься еле-еле, как гнилушка ночью.

Её слова, такие простые и грубоватые, били прямо в цель. Я чувствовала это «дно». Ощущала эту «гнилушку» внутри себя каждый день.

— Да и что-то у тебя пусто внутри как-то совсем, — продолжила она, прищурившись. — Кто умер, что ль?

Вопрос был задан так прямо, так без обиняков, что у меня не осталось сил на защитные покровы, на привычное «всё нормально». Горло сжалось. Я просто кивнула, не в силах выдать ни звука. Глаза снова предательски наполнились влагой.

— Да, — прошептала я наконец, глядя на свои сцепленные на коленях пальцы. — Почти… почти двести лет назад. Муж.

Ягиня не ахнула, не начала утешать шаблонными фразами. Она тихо, по-старушечьи, цокнула языком.

— Ох, милочка… Демон, поди? Князь какой-нибудь?

Я снова кивнула, удивляясь, как легко это признание сошло с губ здесь, в захудалом автобусе, с этим мифическим существом.

— Да. Его отец Артамаэль… отправил его на границу. И он не вернулся.

Ягиня фыркнула, и в звуке было что-то вроде презрения.

— Артамаэль, — произнесла она имя, будто выплёвывая косточку. — Старая гнилая шишка. Всю жизнь только и делает, что ломает то, что само по себе расти не хочет.

Она помолчала, разглядывая меня.

— Ну, и ты, глупышка, всю свою светлую силу вместе с ним в могилу положила? Так нельзя.

Она потянулась к своей холщовой сумке, начала в ней что-то шуршать.

— Силу — это потом. На разломах. Сначала тебе отвар для сердца надо. Не для того, что стучит в груди, а для того, что ноет. Чтобы хоть немного отпустило. А то совсем иссохнешь, в прах превратишься, и никакие порталы тебе не помогут.

Она вытащила небольшую, потемневшую от времени деревянную фляжку и протянула её мне.

— На, выпей глоток сейчас. Не бойся, не отравлю. От тоски, от тяжких дум. Чтобы спать могла, не просыпаясь.

Я взяла фляжку. Она была тёплой на ощупь. От неё пахло не спиртом, а лесом после дождя, тёплой землёй, горьковатыми травами и чем-то ещё — слабым, древним сиянием.

Я посмотрела на Ягиню. На её спокойные, всё понимающие глаза. И впервые за долгие-долгие годы почувствовала не панику от того, что меня «раскрыли», а странное, щемящее облегчение. Кто-то видел. Не Дима с его заботой, но непониманием. А кто-то видел самую суть боли. И не боялся её.

Я открутила крышку и сделала маленький глоток. Напиток обжёг горло не алкоголем, а какой-то внутренней теплотой, которая тут же разлилась по всему телу, смягчая острые грани боли в груди. Это не было исцелением. Это было… перевязкой. Остановкой кровотечения.

— Спасибо, — хрипло сказала я, возвращая фляжку.

— Не за что, — она убрала её обратно в сумку. — Доедем, увидишь мой домик. Поговорим ещё. И насчёт силы… сама решишь. Но помни: мёртвого не вернёшь, а себя погубить — грех пострашнее. Он бы не одобрил, твой-то демон.